Глава 23

Мы прибыли в столицу на закате, а в особняке нас уже ждал гонец с приказом от королевы явиться во дворец. Пришлось ехать. Ванда ожидала нас в будуаре, выпроводив из него даже своего любимого Тишеньку. Как только мы вошли, королева распахнула объятья и прижала нас к пышной груди. В глазах заблестели слезы. У меня даже мелькнула мысль, что она действительно переживала. Вот только за свою власть или благополучие королевства?

– Пока вы добирались, генерал Дорбинин телеграфировал, что северяне стремительно отступают. Армия деморализована, – королева произнесла это слово по слогам, словно недавно заучила, – многие сдались в плен и согласны работать за еду, только бы не возвращаться во Фрамору.

Мое сердце сжалось от жалости. Что же за жизнь в северных королевствах, если люди предпочитают родине рабскую жизнь у нас?

– Как же замечательно, что вы поженились! – мгновенно переключилась она с войны на более приятную тему. – Я так рада! Организуем бал по поводу победы и заодно представим чету Вышинских. Ах, вы мои любимые деточки! Милые мои, драгоценные…

Она щебетала и щебетала, а я чувствовала фальшь в ее восторгах. Словно она изо всех сил старается выглядеть если не матушкой, то любящей тетушкой. Окружает лаской и заботой, как цепями. Я без этих ухищрений понимала, что меня используют, но деваться было некуда. Правильно говорил Вышинский – делай не ради королевы, а ради народа.

Муж поговорил с журналистами, и в народ ушла версия о безумной любви между наследным лордом и любимой фрейлиной королевы, которые не смогли дождаться конца помолвки и поженились втайне ото всех, не испугавшись сплетен и гнева Ее Величества. Королева великодушно простила влюбленных, но в наказание лишила молодую жену статуса фрейлины.

Все, как я и хотела. На следующий день я уехала из неуютного громадного дворца, переселившись в особняк Вышинского на улице Роз, изящно увильнув от скучных утренних завтраков с королевой. Перестала вариться в этом аристократическом клубке змей с вечными поисками богатых мужей и покровителей. Но на самом деле я так и не вырвалась из клетки – особняк находился в двадцати минутах езды от дворца, посещения балов были обязательными, как и выполнение поручений Ее Величества.

Для меня ничего не изменилось – я просто поменяла имя с ненаследной леди Милены Яковецкой на наследную леди Милену Вышинскую. Увы, и то и другое было для меня чужим.

Поселили меня в апартаментах рядом с апартаментами мужа. Не то чтобы я была против. Вышинский никак не показал своей заинтересованности в брачных правах. За те несколько дней, которые прошли после нашего возвращения, я видела его лишь за ужином, все остальное время он проводил в управлении. Так что дверь, соединяющая наши спальни, никогда не откроется. Но сам факт ее существования нервировал. Я бы с удовольствием поделила дом пополам и жила на своей половине, чтобы не встречаться с мужем вовсе, но приходилось учитывать сплетни, которые последуют за этим, ведь жизнь каждого аристократа на виду…

Началась пора безделья. Деньги в казне были, с войной я разобралась. Королева пребывала в благостном настроении. Бал и народные гуляния, приуроченные к победе, решили отодвинуть на несколько дней и подождать принцессу Лилию. Она вскоре должна была приехать на свадьбу. Столица ожидала прибытия невиданного количества народу – тысячи аристократов всех мастей, наследных и ненаследных, дипломатов из дружественных стран, журналистов. Я развлекала себя тем, что каталась от салона к салону, от ателье к ателье, заказывала новый гардероб, комплекты драгоценностей к нему. Муж сказал ни в чем себя не ограничивать, вот я и не ограничивала.

Между примерками решила съездить к Яне, в кондитерскую. Казалось, работа в ней была в другой жизни, а ведь прошел всего месяц.

Подруга обрадовалась, но вела себя скованно, словно стеснялась.

– До начала ремонта осталось две недели. Я уже все приготовила, кухня не остановится, и заказы из дворца будут отгружены, – Яна словно отчитывалась передо мной. – Строители пообещали, что справятся быстро.

– Это твоя кондитерская, делай что хочешь, – отмахнулась я. И пусть я скучала от безделья в особняке Вышинских, изготовление пирожных и кексов меня, увы, уже не привлекало. – Как Андре?

Яна порозовела и выдавила смущенно:

– Вернулся из поездки и пригласил на свидание.

– Замечательно. Надеюсь, он оценит такую прекрасную девушку, как ты, иначе мне придется надавить через мужа, – произнесла я шутливо. Яна кривовато улыбнулась. А ведь мои слова, сказанные в запале, оказались пророческими. Андре вернулся, а я уже замужем.

Вскоре я попрощалась, взяла предложенную корзинку с эклерами и отправилась домой. Скучно. Муж много работал, уходя рано утром и приходя поздно вечером. Столица готовилась к приезду делегации из Аттана, и на нем висела забота о мерах безопасности. Мне иногда казалось, что он нашел прекрасный повод избегать встречаться с женой. И он не знал, что делать с нашим браком, и я. Вышивать я не умела, ездить верхом тоже, королева каждый день приглашала на утренний чай, но сплетни с другими аристократками не привлекали, хоть отношение ко мне немного, но изменилось. Как ни крути, теперь я наследная леди. Дом содержался в порядке умелой экономкой, лезть в ее работу было неуместно, да и незачем.

От безделья я решила поработать с памятью. Досконально изучила карту королевства, тщательно рассмотрела зеленый кусок леса, пытаясь вспомнить, откуда же мы пришли. Записала на листок те крохи, что удалось воссоздать. Бастард, жила в роскоши с папой и мамой. Потом что-то случилось, и нам пришлось убегать. Отца с нами не было. Были я, мама, папин телохранитель Хонрокс и несколько мужчин, которые пришли с ним. Затем… долгая дорога, поляна, волки, смерть мамы, и, скорее всего, именно тогда я стала ведьмой. А еще… ласковый убаюкивающий голос, пробирающий до костей, оставляющий странную щекотку под кожей. Таинственный, почти потусторонний. Назовешь мое имя, я приду. Как я ни силилась вспомнить что-то еще, итогом была лишь дикая головная боль.

Развеять скуку неожиданно помог муж. Однажды он вернулся с работы очень рано и предложил мне поужинать вдвоем на террасе. Я согласилась, очень хотелось узнать, что он задумал.

Мы уселись в кресла, укрыли ноги пледом. Пусть осень в Корноле была мягкой и теплой, но, когда заходило солнце, становилось прохладно. Слуги, расставив на столе блюда, удалились.

– У меня к тебе два вопроса, – начал говорить Вышинский, когда мы закончили с первым блюдом. Он сам отставил грязные тарелки в сторону, и я поняла, что разговор будет конфиденциальным. – Первый… Я хочу, чтобы ты записала для потомков… – он пожевал губами, подбирая слова, – руководство для ведьм, точнее, по выявлению ведьм. За всю историю королевства не было ни одной ведьмы, согласной сотрудничать. Мы многого не знаем в их поведении, особенностях дара… То, что дошло до нас, крохи. В основном записи очевидцев, приукрашенные ложью, кроме документальных протоколов дознавателей о реально произошедших зверствах.

Я коротко улыбнулась, глядя на красивое серьезное лицо мужа. Такой строгий, отстраненный, педантичный… прелесть.

– Хорошо, напишу. Но предупреждаю, что сама еще много не знаю. Редко тренировалась, да и хотела добиться всего самостоятельно, без ведьмовского дара.

– Ты действительно в состоянии добиться всего сама… – тихий голос мужчины заставил удивленно моргнуть. Комплимент? С чего бы?

Я была бы не я, если бы не заметила перемены в поведении мужа. Он больше не язвил, не грубил мне, не пытался учить этикету. Словно его внезапно стало устраивать во мне все. Даже перестал кривиться на мое простецкое «налорд» в обращении. Это началось сразу же после поездки. Что его так преобразило? Демонстрация ведьмовской силы или то, что мы теперь муж и жена? А критиковать жену вроде как дурной тон.

Я вдруг подумала, что мы смогли бы спокойно сосуществовать друг с другом. Вот так мирно ужинать, разговаривать, обсуждать проблемы, советоваться. И через десять лет, и через двадцать. Мне нравится его честность, принципиальность, исключительная порядочность. Нравится его внешность, неброская мужественная красота, сильные руки, упрямый подбородок.

Жаль, что я не нравлюсь ему.

– А второй вопрос какой? – поинтересовалась я. Вышинский вздрогнул и отвел от меня взгляд. Быстро взял себя в руки и произнес хрипловато:

– Я много думал о том, что ты сказала мне тогда ночью… У меня есть предположения насчет отца. Ты можешь подтвердить или опровергнуть, – взгляд мужа потерял мягкость, стал острым, как наточенный кинжал. – Ванда слишком просто и легко стала королевой. Двадцать лет назад какие только сплетни не ходили о ней. Потом все как-то сразу успокоилось, ведь правление Ее Величества было счастливым и благополучным. Страна процветала, экономика крепла, народ был доволен… Раньше я не задумывался об этом, но после твоих слов… Сначала пришел к выводу, что Ванда – ведьма, – я выразительно хмыкнула. Вышинский прищурил глаза, – но сразу же отмел эту мысль. Вряд ли она бы искала ведьму, если бы сама ею была. Проблемы в королевстве начались сразу после смерти ее матушки, значит…

– Бабушки, – поправила я мужа. – Марфа была ее бабушкой. И это секретная информация.

– Да, – угрюмо произнес Вышинский, – теперь все стало на свои места. И коронация, и внезапная страсть отца к королеве, и все остальное.

Мужчина низко опустил голову, словно не хотел, чтобы я увидела выражение его лица. Справившись с эмоциями, он посмотрел на меня и бесцветно произнес:

– Знаешь, что самое ужасное? – я вопросительно приподняла бровь. Вышинский продолжил: – Самое ужасное то, что, только-только оправившись от ран, отец приказал заложить карету и поехал во дворец, к королеве, – мрачная горькая ирония сквозила в его словах. – Ванда испугалась шрамов, инвалидного кресла и выставила его вон. А вскоре сама уехала жить в Корнол, запретив отцу появляться в столице.

– Ты хочешь сказать, что он до сих пор ее любит?

– Не знаю, – выдавил из себя муж, – я никогда не обижался на отца за то, что он скрыл от меня тайну семейного проклятия, не винил за сорванную помолвку с Эмми. Я ненавидел его за то, что он забыл маму. После ее смерти он ни разу не вспоминал ее, словно ее никогда не было.

– Он не виноват.

– Да, – ответил Вышинский, – виновата королева.

Я встала и подошла к мужчине. Положила ладони ему на плечи и легонько сжала. Представляю, как ему сейчас больно.

– Не злись на нее, – мягко произнесла я, поглаживая шов на воротнике, – Ванда выросла капризным избалованным тираном, вся вина на бабушке.

Хотя… даже Марфе я могу найти оправдание. Кто знает, что бы сделала я на ее месте? Если бы увидела смерть любимых детей? Если бы у меня на руках остался единственный на свете родной человек?

– Я и не злюсь. И не смогу навредить ей, все-таки Минелай – мой брат, как ни крути, – наследный лорд обернулся и посмотрел на меня снизу вверх, – он хороший добрый мальчик, я очень привязался к нему.

Вышинский взял мою руку и поднес к лицу. Медленно, с каким-то странным наслаждением провел губами по коже, вдыхая мой запах, и принялся целовать подушечки пальцев, смотря в глаза. Обстоятельно, неторопливо, чуть касаясь кончиком языка. Невинная ласка вызвала внутри меня бурю. Дрожь охватила тело, бешено заколотилось сердце, и заполыхали щеки. Я смущенно потянула ладонь на себя. Мужчина на мгновенье сжал ее и поддался, отпуская. Взгляд был серьезным.

– Спасибо за ужин, – пролепетала я, отступая, – пойду к себе, еще почитаю. Может быть, даже напишу что-нибудь про ведьм.

Губы Вышинского дрогнули, словно он собирался улыбнуться. Мужчина встал с кресла и склонил голову.

– До завтра.

– До завтра, – эхом ответила я и выскочила через стеклянную дверь.

Просьба мужа захватила меня. Перевалило за полночь, а я все сидела над заметками. Я решила начать с самого начала, с двенадцати лет. Записывала все: свои тренировки в лесу, промахи, неудачные желания, как то лето или нищего старика. Набросала план путешествия в столицу, не упуская ничего, даже архитектора упомянула. Кто знает, может быть, мои записи помогут какой-нибудь новорожденной ведьме. Вдруг услышала, как в соседней комнате что-то упало. Раздалось сдавленное ругательство. Вышинский еще не спит? Я отложила карандаш и прислушалась к глухим, едва слышным звукам.

Звякнул стакан или что-то стеклянное. Он пьет? Вполне объяснимо – сегодня муж сделал много неприятных открытий.

Вдруг дверь, соединяющая наши комнаты, тихонько скрипнула и отворилась, в проеме показался Вышинский. Увидев меня сидящей за журнальным столиком, он потрясенно замер. На лице мелькнуло смущение и сразу же пропало, сменившись ничего не выражающей маской.

– Я думал, ты спишь, – он сделал шаг внутрь, но не переступил границу.

– Пишу мемуары, – ответила я, мысленно удивляясь: зачем ему входить в мою спальню, если он рассчитывал застать меня спящей?

– Дашь почитать, когда закончишь?

– Конечно.

Мы замолчали. Ночь и тишина сузили пространство вокруг до минимума. Стены спальни сдвинулись, заключая нас двоих в тесном мирке, приковывая друг к другу взглядами. Голова закружилась, и почему-то перестало хватать воздуха.

– Я хотел пожелать тебе спокойной ночи, – мне послышалось ожидание в хриплом низком голосе. Я нервно сглотнула. Этот взгляд я знаю. Он очень похож на те, которые бросали на меня посетители таверн, где я работала. Правда, они сразу же получали ответ – разлитую на колени кружку пива или перевернутую тарелку супа. Из-за их взглядов меня передергивало от омерзения. От взгляда Вышинского же становилось тревожно и сладко. Он завораживал, волновал, пробуждая в душе странную тягу – подойти к нему, коснуться груди, вдохнуть запах, ощутить его губы на своей коже.

Вот она – разница между похотью и желанием. Крошечная, почти незаметная, но принципиальная, меняющая все на свете.

– Спасибо, – ответила тихо и добавила с робкой улыбкой: – Не буду желать тебе того же. Я рассказывала, чем это может грозить.

Глаза мужа сверкнули.

– Тогда не нужно, – он коротко поклонился. – Я пошел?

Странный вопрос. И какого ответа он от меня ждет?

– Иди.

Мужчина застыл на пару секунд, потом развернулся и тихо вышел. Я еще долго смотрела на закрытую дверь, стараясь унять колотящееся сердце.