Глава 21 · Осталось 276 единиц магии

— Почему Берский вообще пошёл ко мне? Я же… поссорилась с ним во время приёма, — спросила я, хотя большого значения это уже не имело.

— Он хотел тебя выкрасть, но Морана умело разыграла карты и устроила ему скандал за то, что он недостаточно сильно тебя добивался. А потом великодушно простила и пообещала сбежать с ним этой ночью.

Я сидела в полной прострации.

— Это наверное даже смешно, да? Если… если не брать в расчёт ничьи чувства.

Саша снова придвинулся ближе и заглянул мне в глаза:

— Мы обсуждали разные варианты, в том числе вызвать твоего отца на поединок, похитить тебя отсюда или отбить у Огневских. Для первого не было достойного повода, второе сильно подмочило бы репутацию нашего клана в глазах остальных, а третье дало бы повод Огневским объединиться с Берскими, а такую войну мы позволить себе не можем. Огневские — один из немногих кланов, которых мы опасаемся по-настоящему. Предпочитаем не давать им настолько явного повода для вражды. Да и Синеград нам нужен. Изначально мы хотели получить его в качестве союзника, но… такой вариант нас тоже устраивает. Ася, есть ещё один момент, важный для меня. Твой отец обманул меня. Дважды. Первый раз, когда сначала позволил думать, что ты станешь моей женой, а второй — когда созвал Вече, сказав, что отдаст тебя тому, кто предложит больше денег. Я предложил больше денег, чем остальные, но он всё равно предпочёл отдать тебя Огневскому. К чему тогда было это представление? Это выглядело как издевательство, а я никому не позволяю издеваться надо мной и моими людьми, — жёстко закончил он.

— Он изначально хотел отдать меня именно ему, просто рассчитывал набить цену за счёт Вече, — признала я.

— Передо мной были десятки паршивых раскладов, при которых кто-то всё равно бы погиб, и я выбрал тот, при котором выжила ты. Я понимаю, что мой поступок выглядит отвратительно в твоих глазах. И понимаю, что тебе больно слышать правду и ты расстроена. Я подожду, когда ты немного остынешь. Подожду столько, сколько нужно, — тихо проговорил он. — Но я хочу, чтобы ты знала: я сделал то, что сделал, с целью защитить тебя. И если бы потребовалось, я бы сделал это снова.

Последние слова иглами злой иронии вонзились мне в самое сердце.

Он бы сделал это снова… Господи, если бы он только представлял, как на самом деле обстоят дела!

Я не знала, как реагировать. Знала только одно — он говорил правду. Просто вот такая у него… правда.

Я вскинула на него взгляд:

— А что ты сделаешь, если я… откажусь? Если я не смогу… быть с тобой?

— Я — не единственный Врановский, если уж на то пошло. И ни к чему принуждать тебя не буду, насильно тащить в брак не стану и никому не позволю. Но и оставлять тебя одну в такой ситуации тоже не собираюсь. Я взял на себя обязательства не только перед тобой, но и перед всем вашим кланом, поэтому никуда не уеду. Возможно, через какое-то время ты посмотришь на ситуацию под другим углом. Или же нет. Я сделал то, что считал должным: сохранил твою жизнь, рассказал правду и дал свободу самой решать, способна ты простить мой поступок или нет.

— Мне нужно… как-то уложить это всё в голове. Подумать. Я… — хотела сказать что-то ещё, но потерялась в мыслях, а слёзы так и стояли в глазах, не давая видеть достаточно чётко.

То ли от слёз, то ли от шока заболела голова. Я потёрла виски, а Саша отвинтил крышку деревянного термоса и налил в неё густой, ароматный отвар.

— Это поможет успокоить нервы, — он протянул исходящую паром ёмкость мне и сказал: — Если тебе хочется побыть одной, то я уйду.

На самом деле уходить он не хотел, и поэтому я оценила его предложение. Сделала несколько глотков отвара, а потом погладила обеспокоенно глядящую на меня Лазурку, снова высунувшуюся из-под воротника. Она чувствовала моё смятение и нервничала.

И что мне теперь делать дальше?

Разве можно выйти замуж за убийцу отца? И разве можно не идти за него — ведь слово дано, моя рука обещана, а он лишь исполнял мою же просьбу защитить меня? И чем обернётся мой отказ для оставшихся близких? Одна из Разумовских должна пойти за Врановского, так было условлено и так должно случиться. Вот только от мысли сойтись с кем-то другим меня замутило едва ли не сильнее, чем от мысли сойтись с Сашей.

Кажется, это пат.

— Саша, я действительно хочу побыть одна, — тихо попросила я. — Мне нужно подумать. Очень хорошо подумать обо всём, что ты мне рассказал.

Он кивнул, раздосадованный и встревоженный, однако держащий эмоции под контролем.

— Я подпишу разрешение на пропуск наших людей у твоей мамы. Тебе тепло?

— Да. Мне тепло.

— Тогда я уйду. Но знай, что… мне очень жаль. Я бы предпочёл заключить союз, забрать вас с Авророй в клан и… не вбивать между нами настолько огромный клин. Если бы я нашёл вариант лучше, я бы его использовал.

— Я тебе верю, Саша. Я просто пока не знаю, как со всем этим жить, — я подняла на него заплаканные глаза и попросила: — Иди, пожалуйста.

Он сжал кулаки, кивнул, забрал у Врония свой амулет, надел его, отсекая меня от своего внутреннего мира, развернулся и ушёл, а я осталась наедине со своими мыслями.

Пила отвар и пыталась успокоиться.

Мыслить трезво, как и положено Разумовской.

Выйти замуж за убийцу отца — поступок аморальный, особенно учитывая, что это убийство было хладнокровно спланировано, а не совершено в порыве гнева или по неосторожности. И не имеет особого значения, что исполнитель — Костя.

Или всё же имеет?

Я окончательно запуталась в своих мыслях. Сделала ещё несколько глотков отвара.

Почему жизнь настолько сложна? Почему в ней нет однозначных ответов? Почему тот, кого подставили и фактически казнили за несовершённое им убийство — не обязательно жертва? Почему убийца — не обязательно мерзавец?

Почему я не испытываю вины, став соучастницей или даже автором ошибочного приговора? Почему считаю нормальным казнить Берского за поступок, которого в этой линии событий он не совершал? Почему меня не ужасает, а скорее даже восхищает то, как Морана забеременела от врага, чтобы иметь доступ к его алтарю, а потом с одобрением наблюдала, как отца её будущего ребёнка убивает названный брат? Почему я не могу злиться на Сашу или ненавидеть его? Почему в глубине души понимаю и даже начинаю оправдывать его поступок?

Разве я не должна смотреть на убийцу моего отца с отвращением и желанием отомстить?

И что мне делать со своими чувствами к нему? И с его чувствами ко мне, если уж на то пошло?

И что значимее — деяние или мотив? Можно ли оправдать воровство благой целью, а убийство — желанием защитить?

Закрыть глаза на прошлое и шагнуть в этот брак? Родить детей, а младшим сёстрам и брату сказать: «Да, я жена убийцы вашего отца, которого вы так и не смогли узнать. А что такого?».

Когда дверь скрипнула, я обернулась. Думала, что вернулся Саша, но на холодном ветру стояла мама.

— Можно? — спросила она.

— Да, конечно. Проходи.

Мама села рядом, и я спросила:

— Это ты была с Полозовским этой ночью?

Она вздрогнула и затравленно посмотрела на меня:

— Откуда ты знаешь?

— Предположила.

— Между нами ничего не было в интимном смысле, если это имеет значение. Мы просто… разговаривали. Я надеялась, что твой отец согласится на союз с Врановскими, и хотела прощупать почву с Мириядом. Узнать, что он думает о таком возможном союзе. Попробовать как-то наладить контакт. Или подстраховаться на случай, если твой отец продолжит гнуть свою линию.

— И как?

— Могу с уверенностью сказать только одно: убийца не Мирияд. Мы говорили до тех самых пор, пока весь дом не подняли по тревоге из-за пожара. Он пошёл помогать его тушить, а я вылезла через окно и вернулась в дом через кухню. У лестницы обнаружила тела Вити и Гордея, но, к счастью, они оказались живы. Побежала на мужскую половину, а там уже собрались остальные.

Мама замолчала, напряжённо вглядываясь в горизонт.

Спокойный горизонт.

Пока спокойный.

А вот на душе у неё творился какой-то хаос, который я даже не могла разобрать.

— Скажи, ты причастна? — наконец спросила она.

— Что?

— Ты причастна к смерти князя? Мне нужно знать, чтобы тебя защитить! — повернулась ко мне мама, и я поразилась, насколько усталой и постаревшей она выглядит. — Ты дала Берскому какое-то зелье? Он спятил и задрал князя? Поэтому он говорит, что провёл ночь с тобой? Я не осуждаю, просто спрашиваю, чтобы знать, как действовать и ненароком тебя не выдать.

— Мама, нет! — воскликнула я.

— Нет так нет, — нарочито равнодушно отозвалась она и посмотрела на термос: — Тут успокаивающий отвар, который Александр попросил приготовить для тебя?

— Да.

Мама забрала у меня крышку термоса и осушила остатки, а потом налила ещё и выпила залпом.

— Не обожгись, — только и успела сказать я, замечая, как дрожат её пальцы. — Да что с тобой?

Он отставила крышку в сторону и выдохнула:

— Я сегодня ночью купила яд у Полозовского. Хороший яд. Хотела накормить им твоего отца, вывезти тело за периметр и скинуть ракатицам. Пусть бы сожрали его… И я не знаю, что именно сейчас испытываю — облегчение, что князя прикончила не я… или сожаление, что князя прикончила не я.

— А как же Иван?

— С него можно было бы попробовать снять блок.

— Но… блок же нельзя снять. Он бы погиб.

— Скорее всего, — жёстко ответила мама, а потом посмотрела на меня: — Для меня он всё равно погиб в тот день, когда князь превратил его в свою бесчувственную копию. А ты жива. Князь специально ничего мне не говорил. Знал, что я этого просто так не оставлю. Понимал, что я не позволю отдать тебя на заклание. Он уже забрал у меня сына, дочь я бы ему не отдала. Ни одну, ни другую. Я думала, ты уедешь к Врановским и всё будет хорошо. Хотя бы какое-то время.

— Мама… — протянула я. — Но… как же так…

— А вот так. Я сразу дала знать Мирияду, что хочу с ним поговорить. А он сразу понял, что именно мне от него нужно. Поначалу я думала, что приму покровительство Полозовских в обмен на сохранение тайны. Однако Александр так смотрел на тебя, что я решила пока не вмешиваться и понаблюдать. Только такой бесчувственный урод, как князь Разумовский, мог вздумать вставать у Александра на пути. Там и без дара прекрасно видно было, насколько он тобою увлечён. Да и всем известно, что Врановские просто так не отступают. Князь намеревался их проучить за то, что они оставили в договоре лазейку. Однако, учитывая помощь Врановских, его действия со стороны выглядели пренебрежением. А он этого не понимал, ведь ни на что другое не был способен, и со временем такое поведение начало казаться ему нормой. Равнодушие рождает пренебрежение, а пренебрежение — это одна из форм издевательства. Никогда не соглашайся быть с мужчиной, который к тебе равнодушен.

— Мама…

Она посмотрела на меня серьёзно и строго:

— Что «мама»? Ты можешь горевать по своему отцу и оплакивать его. Это твоё право. Ты вольна испытывать те чувства, которые у тебя есть. Однако я тоже имею право чувствовать то, что чувствую. И сейчас я рада. Да, я не стану уподобляться мелочной дуре и не буду плевать на его саван, провожу князя в последний путь с подобающими почестями. Быть может, даже всплакну на публике. Но в душе я рада и чувствую себя свободной впервые за… очень много лет. Впервые за всю взрослую жизнь.

Мы замолчали, и только сивер свистел над каналами города.

— Ты бы пошла замуж за убийцу твоего отца? — тихо спросила маму.

Она горько усмехнулась:

— Не имеет значения, как поступила бы я, потому что не мне дальше с этим поступком жить. А ты… если не хочешь идти замуж за убийцу своего отца, то иди за спасителя своей матери. Или за своего защитника. Каждый человек — это миллион поступков, и только тебе решать, по какому из них его судить.

— А что мы скажем младшим?

Мама сверкнула глазами и порывисто заговорила:

— Что их отца больше нет, потому что «власть разума, а не сердца» завела его в тупик. Что он не считался с чувствами других, и поэтому другие не стали считаться с его чувствами. Что даже его семья не встала на его сторону, потому что он никогда не вставал на сторону своей семьи. Он методично, раз за разом выбирал не нас. Не тебя и не меня, не других своих детей. Он выбирал свою идею, своё видение будущего клана, свою библиотеку. И он отказывался понимать, что пустая библиотека, в которой некому читать книги, — это лишь нагромождение бесполезного хлама, а идея, не содержащая в себе доброты и любви, — ущербна. Он созвал Вече лишь для того, чтобы получить побольше денег за твою смерть, и мне ни капли не жаль, чем это обернулось для него.

— Он позвал в дом гостей, и гости убили его.

— Он позвал в дом гостей, чтобы обмануть и использовать их. Но гости оказались хитрее и проворнее, — хмыкнула она, резко вздохнула, а потом выдохнула уже спокойнее: — Я пойду к детям, Ася. Нужно сообщить им новость и подготовить к погребальному обряду. Тот документ для Александра я подписала, а яд вернула, чтобы не давать Полозовским повода для шантажа.

Получается, что отец и брат не выжили бы ни при каком раскладе. Если бы не Врановский, то от них избавилась бы мама, и разница была бы лишь в том, кто стал бы покровителем Разумовских.

Мама поцеловала меня в лоб и ушла, оставив наедине с мыслями и чистейшим лазурным небом. Оно нависало надо мной безмолвным укором: а не слишком ли много я требую от Саши, если бы маму за тот же поступок однозначно простила бы?

Я просила оградить нас от нападения ромалов — он оградил.

Я просила не отдавать Огневскому — он не отдал.

Я просила защитить меня — он защитил.

Как посчитал нужным, так и защитил.

Да, извлёк из ситуации максимум пользы, но разве не глупо осуждать его за это? Так поступил бы любой дальновидный и здравомыслящий князь на его месте.

И потом, он прав, говоря, что человек, легко жертвующий другими, должен быть готов к тому, что им пожертвуют с той же лёгкостью. Наглядная иллюстрация принципа «око за око» — как ты, так и к тебе. Саша ведь действительно протягивал руку дружбы, но отец сам решил ударить по ней. И раскрытая ладонь обратилась в кулак.

И чего мне точно нельзя делать — так это повторять ошибку отца. Пусть мне больно от того, как обернулась ситуация, но я должна как минимум сказать спасибо. За честность, за соблюдение слова, за то, что Саша не позволил отдать меня Огневскому.

А ещё он без сомнений нырнул в кишащую ракатицами воду, чтобы вытащить меня. И сделал это сам, без просьб, без обязательств. Сделал потому, что не мог иначе. И, погибая, он думал обо мне. Я прикрыла глаза и вспомнила протянутую ко мне руку, его отчаянное желание спасти.

Как бы я ни пыталась, этого забыть не смогу.

Значит, нужно разрешить себе быть такой, какая я есть, и испытывать те чувства, которые испытываю. Мама права. Даже если окружающие сочтут мои чувства неправильными, чрезмерными или недостаточными — это не имеет значения. Я — мой собственный и единственный камертон правильности.

Обязана ли я чтить и уважать память отца, который хоть и обеспечивал меня, но унижал на протяжении всей жизни? Который готов был отправить меня на смерть или лишить шанса стать матерью в угоду своим планам? Который хоть формально и имелся в наличии, а по факту отсутствовал всю мою жизнь?

Окружающие всегда горазды осуждать и диктовать, как правильно жить, но в итоге ответственность за решения несут не они. И если я лишу себя шанса на счастье из опасения, что кто-то меня осудит, то я этого счастья просто недостойна. Так ведь?

Саша мог попытаться обмануть меня. Мог заставить выйти за него, а рассказать правду уже потом, когда ничего нельзя было бы изменить.

Но он показал своё уважение, дав мне выбор. Выбор, которого никогда не давал отец.

Я поднялась на ноги, обняв Лазурку покрепче.

А ещё у меня наконец созрел план, как сохранить алтарь и заодно проверить — действительно ли Саша пытался защитить меня или всё-таки хотел заполучить наш клан?

Нужно только наведаться в библиотеку, чтобы найти хотя бы один прецедент.