Глава 14

Выстрел грохнул откуда-то сверху, это ясно было по звуку. С той стороны, где раньше был административный корпус. Эхо прокатилось по пустым коробкам развалин, ушло куда-то под рухнувшую крышу. В голове сразу щёлкнуло: стреляли из окна корпуса.

Палыч рухнул за машину, потащил за собой раненую ногу. Укрылся за «девяткой».

— Жив? — бросил я, ныряя следом за «девятку».

Он лежал на боку, сжав зубы. Штанина быстро темнела от крови — в брючине на бедре дыра. Чёрт, высоковато.

— Не дождутся, — проскрежетал он. — Лапу прострелили… заднюю. Снайпер хренов. Никогда Леня стрелять особо не умел, так и не научился. Хе.

Он кое-как приподнялся, полез в карман, вытащил телефон. Пальцы дрожали от сдерживаемой волны боли.

— Надо ментам звонить… — выдавил он.

— Пока доедут, — покачал я головой, — Рябинин уже на лыжи встанет. Надо брать самим его. Или уйдет.

— А я что? — Палыч глянул на меня с раздражением. — Я, по-твоему, на карачках за ним? Или ты меня потащишь на штурм?

— Нет… Я попробую сделать всё сам.

— Сам с усам! Тут оперов надо выдергивать, спецназ подключать. Ты пойми, если палить на поражение начал — уже терять нечего. Черт… Кровищи-то… У-у, с-сука, больно.

— Сними ремень, — скомандовал я. — Перетянем — все в норме будет, доживешь до больнички.

Он подчинился. Я взял ремень и затянул туго, до скрежета его зубов.

— Терпи, казак, полковником будешь, — подбодрил я его.

— Я и так полковник, в отставке… У-у… полегче, лейтенант.

Палыч шипел, скрипел, но держался и экзекуцию выдержал. Кровопотеря замедлилась. Из раны уже не бежало, а сочилось.

После я оторвал ему на рубашке рукав и завязал саму рану. Все… Теперь за дело.

— Короче, — сказал я, — план такой. Я иду туда, в развалины. Пугаю ублюдка, выгоняю на тебя. Ты смотри в оба. Если что — стреляй, лучше по ногам. Ну или уж куда придётся. В идеале — берём живым. Если не срастется, хрен с ним, пусть будет двухсотый. Главное — не дай в себя стрелять. Мне потом башку снимут, что я подставил гражданского. Не смотри на меня так, ты теперь — гражданский.

— Ты, пацан, рехнулся⁈ — пробурчал он, стиснув зубы. — С резиновыми пулями пойдешь? Тебе мозги ветром продуло?

— Выхода нет, Палыч, — коротко ответил я, больше не пытаясь никем притворяться. — Другого оружия тоже.

— Слушай, лейтенант, — поднял палец Палыч. — По званию я старше, хоть и в отставке. Никаких «сам»! Я запрещаю, это приказ! Сидим, ждём подмогу.

— Иди на хер… Всё, я пошел…

— Сам иди… — буркнул Палыч и тихо добавил: — Удачи, Максим…

* * *

Я высунулся из-за капота, мельком глянул на окна старого здания. Где-то там, в черноте одного из проёмов прятался Рябой. Палит нас. Ждёт, когда снова высунемся. Судя по хлопку — стрелял из пистолета. И, скорее всего, целился в голову, в тело, но никак не по ногам. Но попал в бедро Палычу — значит, промахнулся. С такого расстояния в лоб попасть — не каждому дано. А Рябинин не стрелок. Он по ножам специалист. По холодному. Там он мастер, без вопросов.

Так… что теперь? Думай, Макс, думай. Ага… Нужен шум. Отвлекающий манёвр.

На земле рядом — камень. Увесистый и гладкий, как яйцо динозавра. Поднял. Обернулся к Черкасову:

— Извини, брат…

Не высовываясь, замахнулся, метнул. Камень с грохотом врезался в лобовуху рядом стоящего «мерса». Стекло не рассыпалось, но пошло трещинами, паутиной, хрустнуло. Камень отлетел, стукнул по капоту, соскользнул на землю. Шуму хватило на весь дворик.

Я в тот же миг, пока камень еще летел, рванул в сторону — к пролому в кирпичной стене. Прыжками, пригнув голову.

Бах! Бах!

Два выстрела прозвучали уже вдогонку. Но поздно. Камень сработал. Отвлек. Пули ударили по гравию, сыпанула крошка — я почуял это затылком.

Я влетел в темноту, внутрь развалин. Запах сырости, плесени, бетона. Тело, как пружина, дыхание разве что чуть сбилось.

Резко стало тише. Только мое дыхание да где-то над головой — шорох, будто крыса пробежала. Щебень соскользнул с выступа, что-то глухо стукнуло.

Глаза привыкают к полумраку. Нашел тряпицу, вытер руки от крови Палыча. Тряпку засунул в карман, не стал выкидывать. Под ногами — пыль, щебень, какие-то обломки. Пригляделся, нащупал кусок ржавой арматуры. Взял в левую руку. В правой — травмат.

Подумал, что на будущее надо надыбать как-то нелегальный ствол, раз пока я писарь. Интересно, как тут с незаконкой, в этом времени? Есть ли варик найти волыну не паленую? Пока не знаю. А сейчас работаем с тем, что имеем.

— Раз, два, три, четыре, пять… — проговорил еле слышно. — Лютый идёт искать…

И пошёл. Осторожно.

* * *

Свернул в коридор. Шёл на полусогнутых, стараясь не шуметь, но рассохшиеся доски под ногами всё равно иногда предательски поскрипывали. Каждый бесшумный шаг давался с усилием. Я превратился весь в слух. Удивительно, но в этом теле слух был цепкий, как у кошки. Это и было моим преимуществом. Подкрасться ко мне незаметно не выйдет. Не в этой жизни.

Забрал сильно влево, не полез напрямик. Лбом в засаду — не дурак. Рябинин знает, что на своих двоих далеко отсюда не уйдёшь. Значит, будет пытаться добраться до машины. До той самой, на которой приехал.

А это значит, он не уйдёт просто так. Будет охотиться. На меня. А потом добивать Палыча. И ему надо зачистить хвосты.

Я чувствовал кожей: он где-то рядом. Уже знает, что я здесь. И тоже слушает. Ждёт. Но и я не вчера родился. Вторую жизнь проживаю… постараюсь найти его раньше.

Где-то в глубине здания прошелестело. То ли шаг, то ли просто осыпался мусор — не разобрать. Присел, замер. Выглянул из-за угла. В тусклом проёме коридора — темнота, очертания едва видны. Торчала какая-то палка или арматурина. Рядом на полу валялась треснувшая белая каска — заводская, старая, вся в налёте и пыли, почти серая.

Мелькнула мысль. Вспомнилось, как в командировке на Северном Кавказе мы однажды провернули нечто похожее — и сработало.

Я подобрался к палке, выдернул её осторожно. Сделал крестовину, как мог — пришлось пожертвовать шнурком из кед. Снял пиджак, накинул сверху, как на вешалку. Водрузил каску — получилось подобие человека. В полумраке не сразу и отличишь. Здесь темно — то, что доктор прописал.

Выставил «фигуру» в проём — как будто стоит человек, притаился, слушает. Сам отступил, достал из кармана окровавленную тряпку и бросил рядом. Потом ещё на пару шагов в сторону — в тень, в закуток между балками. Присел. Замер.

Ждал.

Тишина мертвая, и я вдруг ясно услышал, как тикает секундная стрелка на моих часах. Тик. Так. Тик. Так.

Ловушка была готова. Теперь — только терпение. Ах да… Еще последний штрих. Я поднял обломок кирпича и швырнул в сторону чучела. Тот прокатился с глухим стуком. Разлетелся на части, наделал шума. Теперь точно всё.

Прошло минут десять, но Рябой не появился, не клюнул. Во всяком случае, я его не слышал. Хитрый гад… Неужели все-таки свинтил? Пешком? Только я об этом подумал, как неожиданно за углом раздались выстрелы. Торопливо. Резко. Один за другим

Бах! Бах! Бах! — сразу три подряд.

Погнали!

Выскочил из укрытия и чуть не напоролся на стрелка. Благо он стоял спиной и целился в силуэт с каской. А тот не падал, не умирал. И тут до Рябого дошло, что это «манекен». Но обернуться он уже не успел, когда я выпустил ему в спину полмагазина резиновых пуль.

Грохот стоял почти как от боевых патронов, аж уши заложило. Не знаю убойную силу травмата, поэтому бил по почкам. До цели несколько шагов. Этого хватило, чтобы пистолет из его руки выпал, а я в три прыжка уже очутился рядом.

Огрел куском арматуры по хребту, а хотелось по башке. Но нет, тварь нужна живой.

Тот даже не закричал, настолько резинки сбили ему дыхание, упал с хрипом, ему и пошевелиться было больно, а тут еще и контрольный железным прутом.

Рябой распластался на груди. Пытался вдохнуть, сипел.

— Спокойной ночи, малыши! — ударом ботинка по башке я потушил ему свет.

Ботинок улетел. Шнурка нет. Рябой не шевелился. Вот и все… Ты болезнь, а я лекарство…

* * *

Вытащил у Рябого ремень из шлёвок на брюках, придавил его тушку коленом, скрутил руки за спиной и сделал петлю по-ментовски — через пряжку, как учили ещё в школе милиции. Старый способ стреноживания. Без узлов, без мороки — простая самозатягивающаяся петля. Отработанная годами. Сам не вырвется. В девяностых этим владел каждый опер. Сейчас, как подсказывала память штабного лейтенанта, такой приём даже в нормативы на физподготовке включили.

Поднял трофейный пистолет ТТ. Массивный, в карман не влезает. Сунул за пояс.

— Доброе утро, страна, — проговорил я и, ухватив пленника за волосы, задрал голову.

Несколько звонких пощёчин, чтобы очнулся. Рябинин застонал, зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Вставай, пора на бал, — приказал я.

Подсунул руку под его загнутый локоть, вывел на излом, а второй рукой взял под подбородок. Всё как учили: рычаг на сустав — и человек поднимается сам, потому что валяться на полу становится больнее, чем стоять. Выкрученное плечо не даст шанса сопротивляться.

Он поднялся, хрипя, сплёвывая кровь. Зло и бессильно. Увидел меня — и тут же замер. Удивление на лице настоящее. Узнал. Узнал того самого, на кого несколько часов назад смотрел сверху вниз в кабинете Палыча. Лейтенантик, штабист с папками… А тут вдруг — вот он, да держит под сустав, как бывалый.

Приятно стало, не скрою.

— Имеешь право хранить молчание, — хмыкнул я. — Но мне, если честно, плевать.

Не по УПК, а по-киношному, конечно, но в тему. И пусть знает — шоу закончено.

Проходя мимо крестовины с пиджаком, я увидел, что все пули противника легли в цель.

Ткнул Рябого в бок, чувствительно, тот охнул.

— Это тебе за пиджак с карманами. Испоганил одёжку, гад. Должен будешь.

Вывел пленника из здания. Тот еле ковылял, спотыкался.

— Ну ты даешь! — воскликнул Палыч. — Слышу — загрохотало. Думал — всё, хана молодому.

— Стреляли, — кивнул я.

— Как ты это сделал?

— Повезло, — повел я подбородком.

Не скажу же я ему, что брал Рябинина Лютый, у которого за плечами не одна боевая командировка.

* * *

— И получается, вы, в свой выходной, поехали с начальником уголовного розыска задерживать опасного преступника? Будучи инспектором группы анализа и планирования? — произнёс следователь из комитета и приподнял бровь.

Хитрожопый взгляд, доброжелательная интонация, будто интересуется рецептом самогонки. А сам так пристально смотрит, словно ищет, где у меня совесть дрогнет. Глаза, как щупальца, в душу лезут.

Сижу в комнате для разборов при дежурной части. Скамейка приварена, стол тоже — всё в металл вросло, как в камере. На окне решётка. Атмосфера — хоть штамп ставь: не свидетель, а подозреваемый.

А ведь это обычный формальный допрос, следственное действие — отбор показаний. Я — ключевой свидетель по делу.

А дело вышло громкое: покушение на убийство сотрудника полиции при исполнении (Рябой-то чуть Кобру не задушил), покушение на убийство гражданского (в Палыча стрелял), причинение тяжкого вреда здоровья ему же, плюс незаконное хранение оружия и боеприпасов.

Сам Рябой молчит, как рыба. Ни в чём не признаётся. Но нам его признания и не нужны, обвинение держится на показаниях: моих, Кобры и Палыча. Этого достаточно, чтобы упрятать его надолго, только нам нужно не это. Нам нужно подтянуть его к убийству блогера и, в идеале, конечно, к делишкам Валета.

И всё бы ничего, но следак смотрит так, будто это я сейчас под следствием, а не Рябой.

Следак скользкий, как мокрый уж. Евгений Эдуардович Зыкин — лет сорока пяти, аккуратный, выглаженный, с вечной полуулыбкой «я-ж-добрый». Говорит мягко, вежливо, по имени-отчеству, будто тебя в гости приглашал. Вот-вот подмигнёт, мол, ну ты ж сам всё понимаешь. Он не кричал, не угрожал. Он просто обволакивал, как тёплая лужа киселя, и в какой-то момент ты сам ему начинал верить. Дела против ментов ему отписывали. В отделе его называли Пауком. Потому что улыбался — и тянул за ниточки. А раз-раз — сам не заметишь, как уже лапками дёргаешь.

Но со мной такое не прокатит.

— В свой выходной, да, — кивнул я. — Поехал, так сказать, за компанию. Опыта нюхнуть, оперативной работы. Я ж перевожусь в розыск, спросите у Мордюкова — он в курсе.

— Угу… — протянул следак, глядя поверх очков. — Только вы не орган дознания, не оперативник. Полномочий проводить ОРМ и задержание не имели.

На понт берёт. Кто ты, дядя? Ты за закон или за цирк?

— Как любой сотрудник МВД, я обязан пресекать правонарушения. Это прописано в законодательстве.

— Вы могли просто сообщить в дежурную часть.

— А вы могли просто записать мои показания. Без дурацких вопросов.

Он зыркнул зло, бровь дёрнулась, но тут же улыбнулся — опять этот прищур, будто мы на чаепитии в школьном классе, а не в протокольной комнате.

— Максим Сергеевич, — сказал он, — я просто хочу понять, какие основания и мотивы были у вас вот так… геройствовать.

— За геройство теперь сажают? — усмехнулся я. — Вам Оксана Геннадьевна уже обрисовала ситуацию. Рябинин, сотрудник ЧОП «Легион», был похож по ориентировке на фигуранта, совершившего грабёж. Подозрение было обоснованное. Дальше действовал по обстановке.

Следак ничего не сказал, только кивнул, как будто поставил в голове галочку. А у самого в глазах всё тот же блеск. Будто примеривается, с какого угла удобнее укусить.

Шутку с великами мы с Коброй сразу отмели, когда версию продумали, что говорить на допросах будем. Пересмотрели всё и придумали вариант поубедительнее. Я даже озадачил криминалиста Корюшкина — на скорую руку состряпать субъективный портрет по одному из старых, нераскрытых грабежей. Фоторобот должен был быть похож на Рябого.

Кобра подключила своего «вечного понятого» — так у нас называли проверенных людей, которые могли «вспомнить» нужное в нужный момент и подписать. Добровольные помощники, работали не за идею, а за пузырь и хрустящую купюру. Маргиналы, в основном, но надёжные в этих делах. Псевдосвидетель дал показания задним числом: мол, рыло видел, описать могу. По его словам портрет и составили. Мухлёж? Да. Но во благо.

— Мне нечего добавить, Евгений Эдуардович, — сказал я и потянулся за авторучкой. — Давайте распишусь. У меня справки горят, по административке аналитика не подбита, работы — конь не валялся.

— Вот здесь, пожалуйста, напишите, — следак придвинул лист. — «С моих слов записано верно, мною прочитано». Подписи — здесь, здесь и вот тут.

— А вы Рябинина куда определили? — спросил я между делом.

— В ИВС, в подвале. Куда ж ещё. Работаю с ним. Перед выходными в СИЗО этапируем.

— Это понятно. Я о другом — его бы в отдельную камеру.

— Отдельных не предусмотрено. Дело обычное, в общей посидит.

— Я ж не про комфорт. Но можно ж уплотнить кого-то. Пусть один в четырехместке позагорает. Он ведь у вас не за кражонку сидит. Вам Оксана Геннадьевна не говорила, что нельзя его в общую?

Следак нахмурился.

— Молодой человек, вам какое дело? Идите, пишите свои справки. Кто, где и с кем сидит — решу без подсказок.

Вот сука…

Нехорошее предчувствие кольнуло в груди. Я молча расписался, развернулся и вышел. Направился к себе, но не успел дойти — зазвонил смартфон. Нажал на зеленую трубку.

— Алло, ты как там?

— Максим… — голос Кобры был неспокойный. — Такое дело… Меня вывели из игры. Сплавили на больничный.

Ясно. Коротко и по делу.

— Кто? — столь же коротко уточнил я.

— Не знаю. Но начальник медико-санитарной части лично выписал мне бюллетень. С госпитализацией в ведомственный стационар, прикинь. Санаторий, бля… койка, тумбочка, психолог, ванны, душ, мать его, Шарко.

— Может, заботятся? Ты вообще-то на ногах держалась с трудом.

Оксане действительно досталось, но всё-таки… в такое удивительное радение за здоровье сотрудника лично мне верилось с трудом. И сама она тоже возразила:

— Ай, Максим, не мели ерунды. Кто-то спецом это сделал через Мордюкова. Я в норме. Давление как у космонавта. Голова не кружится. Просто… ну, задвинули. Сказали: стресс, нельзя на работу. Психолог рекомендовал отдых. И всё — досвидос, пишите письма…

— Сбеги.

В трубке тяжело вздохнули.

— А смысл? На моё место уже назначили ВРИО. Я теперь — никто. Без полномочий.

— Ё-е… Кого назначили?

— Не поверишь. Я сама в ахере…