Глава 16

— Труп⁈ Этого нам ещё не хватало! — рявкнул Мордюков и с такой силой хлопнул по столу кулаком, что подпрыгнула и откатилась авторучка. — Кто⁈

— Арестованный Рябинин, — ответил Белкин, вытянувшись в струнку. — Черепно-мозговая травма, кажись.

— Ну что ты сопли жуешь? Говори! Как, когда?

— Ну-у… Со слов дежурного по ИВС Чистякова — поскользнулся и ударился головой о… о парашу… извиняюсь. Ну, об железо. Не знаю, как правильно называется… Она же в пол вмонтирована, не стульчак.

— Несчастный случай? — Мордюков вскинул брови. — Так и говори! А то труп, труп!

— Не могу знать, товарищ полковник. Чистяков сообщил только это, я сразу к вам.

— Все свободны! — рявкнул начальник и, поднимаясь, бросил своим замам: — Александр Сергеевич, Валерий Петрович — со мной! Посмотрим, что там за цирк.

Замы задвигались, собирая бумаги и блокноты. Остальные тоже потянулись к двери, облегчённо переглядываясь. Планёрка закончилась быстро и неожиданно, а мёртвый арестант в ИВС — не их головная боль.

Я встал со своего места, неторопливо вышел следом. Коридор-перешеек вёл к изолятору. Я быстро догнал Мордюкова, шагавшего в окружении замов.

— Семён Алексеевич! — окликнул я. — Разрешите с вами?

— Яровой? — Мордюков обернулся, недовольно скривился. — Что ты там забыл?

— Я его задерживал. Хочу посмотреть. Не верю, что он просто так умер. Слишком уж вовремя.

Он остановился на секунду, прищурился. На короткое время мы остались одни.

— Яровой, не до тебя сейчас. Иди занимайся своими бумажками…

Я решил его проверить на вшвость, вскрыть свои карты, будто доверяю ему. И проговорил:

— Думаю, это не просто случайность. Погибший Рябинин — ключевая фигура. Слишком много знал. Это не падение в сортире. Это зачистка.

Он помолчал. Лицо у него было озабоченное и злое. А я смотрел ему в глаза. Пытался понять: он ли тогда, в девяностых, подвёл меня под выстрел Валета? Он слил Геныча? Или просто струсил, когда всё пошло не по плану, и сбежал, потому что был пацаном нестреляным? Ведь крысу я так и не нашел пока.

Палыч доказал свою верность. Пуля в бедро — не театральная постановка. А Сёма Мордюков тогда сбежал. Оставил. Смалодушничал? Или исполнил чей-то приказ? А может, он сам приказывал?

— Не мели чепухи, Яровой, — Мордюков напрягся. — Конечно, несчастный случай. Ты что, серьёзно думаешь, кто-то станет устранять задержанного в изоляторе, прямо под камерами видеонаблюдения?

— Видеонаблюдения? — переспросил я.

Вот это новость. В моей памяти никаких камер видеонаблюдения в ИВС и прочих подобных местах отродясь не было. Не знал, что здесь они в таком ходу. Максимка, похоже, тоже не особо вникал — в его жизни не случалось посещений этих мест ни по службе, ни в качестве клиента тем более. А я за свою практику видел много этих КПЗ, потом в девяностых переименованных в ИВС. Но что там теперь, в современных казематах — знал только в теории.

— А камеры точно были включены? — спросил я.

Мордюков что-то пробурчал. Повернулся и пошёл дальше. А я — вслед за ним. В открытое противостояние шеф со мной пока не шел, еще свежи воспоминания о том, как я раскусил его махинации со спонсорской помощью — злосчастной кофеваркой. Видимо, хвосты пока не подчистил. А когда подчистит, сложнее будет с ним диалог вести. Нужно подумать, как его еще прижать, на будущее.

* * *

Мы приближались ко входу в ИВС. Дверь тяжёлая, стальная, с матовой краской и смотровым глазком, больше похожим на амбразуру, только застекленную непробиваемым стеклом — прямоугольное окошко с металлической заслонкой изнутри. Над дверью — действительно камера видеонаблюдения, только слегка перекошенная, как будто её не так давно задел плечом великан. Когда мы приблизились, замок щёлкнул сам — нас уже явно ждали, по камере отследили.

На пороге топтался дежурный ИВС — старлей с дутым животом, лоснящимся лбом и потертой фуражкой. Рядом — его помощник, тот самый выводной, что гоняет арестантов во дворик дышать воздухом и по субботам водит в душ.

— Здравия жела… — начал было старлей, вскинув руку к виску.

— Чистяков! Твою мать! — оборвал его Морда. — Как допустили⁈ Где вы были⁈ Куда смотрели, сволочи⁈ Я вас к чёртовой матери всех уволю! Вы у меня под суд пойдёте, понял⁈ Молитесь, чтобы это был несчастный случай, а не… — он осёкся, зло махнул рукой. — Даже думать не хочу… Бездельники!

Шеф прошел в коридор ИВС, как ураган. Два его зама поспешили тоже туда протиснуться. Я следовал за ними тенью — Мордюков в ярости про меня уже забыл.

Я знал — если в камере находят труп, будь то даже не убийство, а суицид, например, человек вскрыл вены бритвой или, чего хуже, повесился на куске простыни, — вся смена идёт под разнос. Постовой в коридоре, что обязан постоянно заглядывать в глазок — сразу под статью за халатность. Дежурный и начальник ИВС — на вылет из органов, без разговоров. Ну, а если несчастный случай, то могли отделаться дисциплинарными взысканиями.

Вот такие у нас законы: арестант или задержанный под стражей — уже, считай, государственная собственность. За потерю — кара.

Внутри помещения пахло не гнилью и табаком, как в старых добрых КПЗ и «обезьянниках», а хлоркой, будто в медсанчасти. Вентиляция гудела. Чисто. Ни плесени, ни паутины, ни раздавленных тараканов по углам.

Неплохо жульманы-то нынче сидят. Это место почище и поприличнее, чем то, где дневали и ночевали опера в моей жизни. У нас в УГРО девяностых — в кабинете пыль столетняя, облезлая мебель и вечно перегоревшие лампочки. А тут хоть экскурсии води — гладкие стены, кафель, алюминиевые радиаторы, даже кухонный уголок для дежурной смены в бытовке. Всё цивильно.

У одной из камер стоял молодой коридорный. Постовой явно испуган, переминается с ноги на ногу, не знает даже, куда руки девать. Попытался встать по стойке «смирно», только пятки не сомкнул. Промямлил что-то невнятное, но его никто не слушал.

Как и раньше, ключ от камер — только у дежурного ИВС. Это правило пока не отменили. Чистяков отпер дверь, потянул за железную ручку.

За ней картина маслом. На нижней шконке сидит долговязый, хорошо сложенный мужик лет пятидесяти. Лицо — изрезано морщинами, но ухоженное, холеное. На бандюгана, конечно, похож. Но не бык, не гопник — таких я много видел. Тут другая порода. Умный. Опасный. Тот, кто улыбается, когда пером в бок бьет.

Одет не как урка: сорочка на пуговицах, с прорезями на манжетах под запонки — запонок, конечно, нет, как и ремня и шнурков на лакированных туфлях. Всё сняли при оформлении. По приказу так положено. Но даже в таком «упрощенном» виде он выглядел презентабельно. Типаж старой закалки: седой, но не дряхлый, скорее, выдержанный. Как дорогой алкоголь — чем старше, тем крепче. Вот только морда мне его совсем не нравится. И взгляд…

Сидел, попивал чай из пластиковой кружки, словно дома, а не в камере. Я смотрел на него внимательно. В памяти покопался — лицо, вроде, незнакомое, не всплыло. Видимо, не пересекались в прежней жизни.

Кто ты, воин? — хмыкнул я про себя.

— Это что за клоун? — нахмурившись, кивнул на него Мордюков.

— Задержанный, — прокашлялся дежурный.

— Вы там все дебилы? Почему он тут сидит⁈ Где труп? — рявкнул полковник.

— Семён Алексеевич, — спокойно произнёс седой, взглянув на нас с лёгкой полуулыбкой. — Добрый день. Чай не предлагаю. Он у вас тут так себе…

Мордюков опешил. На мгновение замер, словно сбился с ритма. А потом, кажется, узнал. Лицо его вытянулось. Уверенность испарилась.

— Артур Богданович?.. — пробормотал полковник. — Это… э-э… вы? А как вы здесь?

Он смотрел на седого, будто увидел не человека, а призрака.

— Ночью определили, — невозмутимо пожал плечами тот. — А тут под утро оказия вышла… с соседом по «палате».

Он кивнул в сторону невысокой кирпичной перегородки, за которой пряталась параша и умывальник.

Морда, нахмурившись, шагнул туда. Секунда — и он вернулся с мрачной миной, морщась.

— М-да… Похоже, действительно несчастный случай… — выдохнул он, и в этом выдохе было такое облегчение, что стало понятно — полковник боялся худшего.

Я потеснил одного из замов, заглянул следом. За перегородкой валялся, без сомнений, именно Рябинин. Брюки чуть спущены, лежит у железной чаши толчка — тех самых, что ставят в общественных туалетах на уровне пола. Под головой — кровь. Лужа уже по краям загустела.

— Артур Богданович, что здесь произошло? — спросил Мордюков, обернувшись к седому.

— Встал поссать, поскользнулся, — спокойно ответил тот. — На мыло наступил. Вот, — кивнул седой на валявшийся в зоне туалета обмылок. Белый, плоский, со следом грязной подошвы. — Я слышал стук, встал, подошёл — он уже не дышал. Не повезло мужику. Только с ним познакомились, нормальный был, разговорчивый.

Словно они были соседями по купе в поезде или комнате в санатории.

— Вы все это видели? — уточнил полковник. И даже уточнил с надеждой: — Сами?

— Конечно, — кивнул тот. — Камера тоже должна была зафиксировать. Не так ли?

— А вы… в момент падения Рябинина где сами находились? — Морда понизил голос.

Вопрос прозвучал слишком мягко.

— Я на шконке сидел. Можете проверить, Семён Алексеевич. Там, — указал вверх, на угол, где тускло поблёскивал объектив.

Задержанный сидел спокойно и ровно, а теперь откинулся на стену и потянулся к кружке. Как будто это не он только что стал единственным свидетелем смерти арестованного. Так спокоен только хищник, у которого всё под контролем.

— Посмотрим, посмотрим… — тихо проговорил полковник. Потом повернулся к дежурному: — Артура Богдановича… перевести в другую камеру. Здесь будет работать следственно-оперативная группа. Место происшествия.

— Конечно… — кивнул, услышав это, седой, встал неспешно, взял в руку свой аккуратно сложенный пиджак и поправил ворот рубашки.

Мордюков повернулся к дежурному:

— Чистяков, ты видео с камеры смотрел? — голос его подскочил на октаву. — Смотрел, твою мать⁈

— Да… — замялся пузатый старлей, и пот с его лба потёк ещё обильнее.

— Балда! — в рифму рявкну начальник. — Какого лешего не доложил сразу, что это, мать вашу, был несчастный случай⁈ Труп! Труп! Навел кипишу!

— Так… это… на камере ничего не видно, — развёл руками Чистяков. — Не зафиксировала самого момента…

— Это я и без тебя знаю, — рявкнул Морда. — Что приватную зону снимать запрещено! Конвенция, мать её за ногу! Не имеем права снимать, как арестанты гадят! Но сам факт, что погибший один встал и пошёл к параше? Это видно?

— Нет…

— Как «нет»⁈ — замер начальник. Я видел, что у него даже глаз дёрнулся. — Камера-то работает? Пишет?

— Пишет… — сник дежурный.

— И что тогда? — Мордюков шагнул ближе, навис над подчиненным.

— Семён Алексеевич, ну… пойдёмте, сами посмотрите. Я включу.

— Пошли… — буркнул Морда, обернувшись. — Артура Богдановича переселить. Спасибо, что прояснили, — и протянул седому руку. Тот пожал в ответ.

Седого вывели, а мы направились следом — в дежурную часть ИВС. Прошли по коридору, миновали бытовку и оказались в помещении с двумя столами, кучей мониторов, пультов с сигнализацией охранной и пожарной. Были еще шкафы для документации.

На столе куча потрепанных прошитых журналов. В углу новый гладкий железный сейф для временного хранения оружия прибывшего за жульманами конвоя.

— Вот, — Чистяков, тяжело дыша, уселся за монитор, щёлкнул мышкой, отмотал запись и включил нужный момент.

На экране — помещение камеры изнутри. Обзор камеры не захватывает парашу, как и положено, но почти весь «жилой» сектор виден.

На мониторе — двое в камере. Рябинин и седой. О чём-то разговаривают, но звук не пишется — камеры в ИВС только видео фиксируют. Сначала сидят, потом седой встаёт, подходит к столику, включает чайник.

— Чайник… — буркнул я себе под нос. — Ну и условия у жуликов теперь. Они бы им еще кофеварку поставили.

Чайник седой поставил за какой-то непрозрачный пакет — видно плохо. Мне показалось, что крышку он не закрыл. Но не факт. Качество записи — «мыльное», пиксельное, особо не разберёшь.

Я вглядывался в лицо Рябого, пытаясь уловить его эмоции. Он сидел ссутулившись, движения — вялые. Похоже, был чем-то подавлен. Хотя опять же — моё предположение. С такой камеры не разглядишь наверняка.

Прошло пару минут. Чайник закипел — это видно по облаку пара, поднимающемуся вверх. Только он почему-то не выключается, продолжает парить. Всё пространство перед объективом постепенно заполняется влажным туманом. Картинка мутнеет. Будто пелена наползает. Потом — и вовсе как в молоке.

— Что за ерунда?.. — пробормотал Мордюков, нахмурившись.

— Камера запотела, — подсказал я. — Крышка, похоже, открыта у чайника. Пар ушёл вверх, а там выходит — прямо на объектив.

— Чистяков, мотай назад, — приказал полковник. — Давайте посмотрим на этот чайник ещё раз.

Дежурный отмотал запись. Остановил. Полковник склонился ближе к монитору.

— Увеличь. Ещё… Ну-ка… Вот. Видите, крышка, — он повернулся к своим замам. — Закрыта крышка ведь?

— Да-да, конечно, закрыта, — закивали те послушно.

Хотя наверняка ни хрена там не разглядишь. Понятное дело — им сейчас всем выгодно, чтобы чайник оказался закрыт. Обратного не докажешь. Только пар-то валил как из паровоза. И заволокло камеру прилично. Запотевшее стекло, и вот тебе — слепая зона.

Но спустя несколько минут изображение снова проявляется. Камера «очнулась». Чайник уже не парит. Видно, что выключился. Седой, как ни в чём не бывало, сидит на шконке в той же позе. Рябого нет. И, видимо, за перегородкой уже лежит мертвец.

— Ну вот и всё, товарищи, — Мордюков достал носовой платок, промокнул лысину. — Несчастный случай. Сами убедились. Следов борьбы нет. Кусок мыла на полу мы все видели. Комитетский следователь всё оформит, зафиксирует. Скажем прямо — легко отделались.

Чистяков вымученно улыбнулся.

— А ты чего лыбишься? — рявкнул на него шеф. — Вы, бездельники, всё равно по шапке получите. Выговоры всей смене за слабый контроль по результатам служебной проверки.

Я про себя хмыкнул: времена меняются, а система — нет. При любом ЧП виноват сотрудник. МВД, как мачеха: бьёт — значит, любит.

* * *

Я вышел из ИВС, уже не сомневаясь: этот Артур Богданович оказался в камере с Рябининым не случайно. Слишком всё совпало — и время, и место. Кто он такой и как оказался в изоляторе в нужный момент — предстояло выяснить.

В сотый раз мысленно выругался: не хватало мне полномочий. Пока я всего лишь штабной аналитик, а не опер. При Мордюкове расспрашивать сотрудников ИВС не стал — не хотелось привлекать к себе его пристальное внимание. А вдруг он тоже в деле замазан? И часть этой всей постановки. Отыграл ведь свою роль убедительно — «впервые вижу», «впервые слышу». Но именно при нём седого и посадили в камеру к Рябинину. Только вдуматься — в будний день, когда ИВС забит под завязку, они вдвоём сидят. В камере на четверых — только двое. Совпадение?

Нет. Не верю я в такие совпадения.

На выходные — да, уголовников этапируют в СИЗО, освобождают койки. Потом возвращают — под следственные действия. Но сегодня четверг, вроде… Значит, камеры должны быть загружены. А тут — «номер на двоих», бляха.

Так… Раз я не опер, значит, надо поговорить с опером, напрячь его надыбать кое-какую нужную инфу. Проблема в том, что знаю я здесь пока только одного опера — и это мажор в пижонской рубашке. Ну и хрен с ним. Значит, не повезло парню. Пойду к нему.

* * *

Уголовный розыск располагался на первом этаже. Несколько кабинетов — в каждом от двух до четырёх человек, в зависимости от метража. Я шёл по коридору, заглядывая внутрь. Молодняк у мониторов, мышками щёлкают — один в один офисные аналитики. В каждом кабинете кто-то есть — двери приоткрыты, видно.

Разве опер должен в кабинете торчать? Раньше, бывало, тоже засиживались, но это только ближе к полуночи. Если уж собирались — значит, отмечали конец рабочего дня. Порежешь огурец, вскроешь банку шпрот, откуда-то нарисуется пузырёк. Ненадолго, по-свойски. Потому что с утра снова — работа.

Тогда пахали от зари до зари. На больничные не ходили — не по-пацански. Подставлять товарищей, перекладывать на их плечи дежурства и бумажную волокиту считалось западло. А сейчас… Только часы пикнули шесть вечера — и всё, отдел вымер. Как по команде. Хоть часы по ним сверяй.

Не ОВД, а гражданпроект какой-то. Ну да ладно, может, действительно всех жуликов пересажали, и теперь скучают, работы нет — ухмыльнулся я про себя. Шутка вышла плосковато, но в точку.

Вот я и вспомнил. Наш отдел, в девяностых. У нас оперов было человек двадцать. А молодых — от силы двое-трое. Остальные — за тридцать, за сорок и выше. Все опытные, было у кого учиться, наставничество крепкое, а сейчас один молодняк. Три года отработал и уже бывалый?

А старший опер у нас был, так вообще… Петр Макарович. «Дед», как мы его назвали — сорок лет в розыске, человек-эпоха. И работали мы тогда… Утром — максимум час в отделе. Дальше — на территорию. Опер без ног — не опер. И раскрывали не для отчётности и палки ради, а идейно к делу относились. Душой радели. Потому что знали: если не мы, то никто. И начальники нам не мешали, не лезли, и отчетами и прочей макулатурой нас не грузили. А сейчас? Сидят, и вся работа — это сводки, планы, докладные, отчеты, рапорта, справки. Бумажка на бумажке и бумажкой погоняет. Кто научит их настоящей оперативной работе? Никто. Да и не надо сейчас, я смотрю, особо никому. Главное — не проворонить срок и вовремя ответ на запрос отправить. Обмельчал опер… Довели службу.

Заглянул в один из кабинетов. За столами — трое. Все на одно лицо: субтильные, прически, рубашки, брючки, в которых никого не догонишь, случись чего. Один вообще в штанах в клетку и в синих кожаных кедиках с белой полосой. И спор у них не о делах — а о какой-то крипте.

— Биток ща на просадке, надо брать. К осени точно отскочит, — уверенно заявлял один.

— Нафига? SEC уже уши точит, опять регуляцию закрутят. Лучше в стейблы уйти и сидеть, пока всё не прояснится, — возражал второй.

— Всё равно без нормального DeFi кошелька нечего дергаться. Либо на бинансе через вэпээн, либо сливай всё.

На каком языке они говорят?

— Привет бойцам очень невидимого фронта, — усмехнулся я, переступая порог. — А где Шульгина найти? На двери написано, что он здесь сидит.

— Николай Николаевич у себя, — не глядя, буркнул тот самый в клетке и кедах.

Ну надо же… Николай Николаевич. Растёт мажорчик. Даже подчинённые уже по титулу его кличут. Осталось табличку «Босс» повесить на дверь.

— У себя — это где? — спросил я громче, чтобы перебить обсуждение каких-то токенов и прочих хренокинов.

— В кабинете начальника уголовного розыска, — раздалось в ответ с другого конца комнаты.

Ха! Наш пострел везде поспел. Уже и кабинет у Оксаны отжал, паскудник. Я знал, где был кабинет Кобры, и уверенным шагом направился туда.

* * *

Зашел без стука в кабинет с надписью: Начальник отдела уголовного розыска Коробова О. Г.

— Привет начальству. Смотрю, растешь… — хмыкнул я Шульгину.

Мажор сидел и сосредоточенно пялился в экран. В тетрис играет? Интересно, есть такая сейчас игра? А «Марио»? А танчики…

— Яровой, — оторвав взгляд от экрана, недовольно и удивленно проговорил старлей. — Чего тебе?

— Дело на миллион есть.

— Я занят! И вообще, тебя стучаться не учили?

— Может, к тебе еще на прием записаться? У твоей секретарши? А… у тебя ее нет.

— Ну все… Хана тебе… — он встал и угрожающе вышел из-за стола.

Разговор пошел не в то русло, но я знал, как направить его в то.

— Как промежность? Все зажило? — спросил я как бы между прочим, взял со стола степлер и пощелкал им на уровне паха в воздухе. — Может, подштопать-подлатать чего надо? На скобки закрепить?

Мажорчик хоть и бугай, но в душе трусоват… от степлера стушевался. Или меня опасается. Степлер большой и красный, а я — обычный летеха с виду.

— Чего хотел? — буркнул он и сел обратно в кресло.

— Ты же хочешь побыстрее капитана получить?

— Чего?

Но слушал уже явно иначе.

— И свалить из полиции к чертовой бабушке… — пояснил я коротко. — Я тоже в этом заинтересован, знаешь ли. Место мне освободишь.

— Кто тебе сказал? Про «свалить», — он недоверчиво уставился на меня.

В это время на столе зазвонил телефон. Слух у меня хороший, и я слышал, что там говорили:

— Слушаю, Шульгин! — важно в трубку проговорил новоиспеченный начальник УГРО. Он с приставкой врио, но, судя по всему, временным себя не ощущает.

— Николаич, это Чистяков, — я узнал голос дежурного ИВС. — Мы тут это… Савченко выпускаем.

— Кого?

— Ну, Савченко Артура Богдановича, вчера доставили по хулиганке из ресторана.

— Ну выпускайте, мне-то в какой пень он уперся? — недовольно пробурчал мажор.

— Ну так это… Оксана Геннадьевна всегда просила отзваниваться, если жульмана, ну то есть задержанного, следак выпускал раньше времени. Чтобы без ее ведома ни один элемент не выходил. Говорила, что оперативный интерес имеется к таким всегда.

— Нет у меня никаких интересов, Чистяков. Все… не звони больше…

И положил трубку.

А у меня в мозгу щелкнуло.

Савченко!

Я вспомнил этого типа. Нет, я его лично не видел, но вот по фамилии теперь узнал.

Артур Богданович Савченко! Артурчик в прошлом.

Ментовские пассатижи! Как все гладко сработано! И Савченко выходит сейчас на свободу за примирением сторон, получается? Дело прекратили. Шустро… Вот только хулиганка не прекращается за примирением, не та статья. Но запросто могли переквалифицировать под угрозу убийством, а это уже преступление против личности, и терпила мог вполне себе, что называется, «забрать» заяву. После соответствующей обработки, конечно.

Интересно девки пляшут… И почему я чувствую себя, как «один воин в поле»?

Фигня, прорвемся.

— Ну так чего хотел, Яровой? — спросил мажор.