Глава 18

В коридор вышла женщина лет под пятьдесят. Сухощавая, с несгибаемой осанкой, будто линейку проглотила. Волосы собраны в аккуратную шишку, «учительские» очки на носу, взгляд такой, будто видит насквозь.

— Сын… — сказала она поставленным голосом, чуть приспустив очки, будто через линзы слабо ей верилось в то, что было видно. — Ты почему такой худой? О Господи… Опять, наверное, ничего не ешь.

Для любой матери ребенок всегда худой и голодный. Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.

— Да где же он худой? — позади неё появился отец. — Наоборот… здоровее стал.

В мягкой рубашке в размытую клетку, в светлых старомодных брюках, которые держались на честном слове — ремня-то не было. На лице — вечное выражение согласия и готовности уступить. Мямля… Глаза зато добрые и веселые. Рад меня видеть. И чего, спрашивается, эта железная женщина в нём нашла?

Я узнал их обоих. Щёлк — как будто Максимка внутри головы включил старую видеозапись. Вся жизнь с ними пронеслась в голове за секунду. Долгая жизнь, а вспомнить особо нечего.

Мать и отец. Не мои — но для моего предшественника они были самыми родными людьми. Где-то внутри ёкнуло. Сердце? Желудок? Чёрт его знает, но что-то на миг отозвалось. Видимо, кровь помнит. Даже если разум и сознание против.

— Привет… — улыбнулся я.

При виде близких положено улыбаться.

— Проходи, — распорядилась мать, разворачиваясь к кухне. — Ужинать будем. У тебя в холодильнике почти пусто. Жиденького вообще нет. Как ты питаешься? Когда последний раз ел горячее?

При этих словах она метнула косой взгляд на Машку. Мол, девушка, вроде, рядом, а в холодильнике у парня мышь повесилась…

— Полпачки крабовых палочек, два йогурта, соевый соус и чипсы, — перечислила она содержимое холодильника на память. — И сосиски из сои. Господи, и это называется — еда?

Машка нервно поёрзала на месте, прикусила губу. Я молча пожал плечами. А чего, собственно, она ждала?

Вот так вот. Анастасия Егоровна вошла — и сразу всех расставила по местам. Не повысила голос, не закатила истерику, просто… была собой. Строгая, уверенная, как дирижёр на репетиции. И сразу стало ясно: главой семьи всегда была она. Отец — добрый, но фоновый. А она — бетон, несущая конструкция.

И вот теперь эта семейная идиллия влетела в мой вечер, как комиссия из главка с проверкой. С проверкой внезапной и комплексной.

— Как добрались?.. Мам… пап… — слова эти дались несколько с натяжкой.

Не привык я называть чужих людей так. Вообще не привык говорить эти слова, потому что в прошлой жизни вырос у бабушки. Не повезло мне в той жизни с родителями, а теперь что? Привыкать, что та жизнь — прошлая?

Да нет, уже поздно…

— Проходи, — повторила Анастасия Егоровна. — Ужинать будем. Я борщ сварила, как раньше.

И тут меня осенило. Я понял, почему Максимка такой вырос. Всё просто. Когда мать решает за тебя всю жизнь — у тебя два варианта: либо ты тряпка. Либо… скрытый маньяк. Не с топором, как в телеке, а внутренний — такой, которого не видно. Она всегда знала, с кем сыну дружить. Во что одеваться. Что думать. А он? Он стоял рядом, молчал, кивал. Один раз. Второй. На третий — уже сам не слышишь свой голос. Мамина интонация поселилась в голове и говорит вместо тебя. Не лезь. Не делай. Не думай. А потом ты вырастаешь. Формально — мужик. Паспорт есть, щетина пробивается. А по факту — тот же мальчишка, который боится ошибиться. Боится быть не таким. Боится, что его не одобрят. Боится быть собой.

Но есть и другие. Те, кто не прогнулся. Копили, терпели, сжимали зубы. А потом в один прекрасный момент у них р-раз — прорывает. И вот уже бывший тихоня смотрит на мир глазами охотника. Потому что лучше быть охотником, чем жертвой. Лучше бить, чем снова стоять в углу. Такие матери растят свою тень. А тень — она не живёт. Она существует. По чужим правилам и с чужими страхами.

* * *

Я переоделся в домашнее и потопал в ванную, смывать с рук грязь дня.

— Макс… — в проёме тихо появилась Машка. — Ну и мама у тебя… Как ты с ней жил, а? Мы только познакомились, а она уже успела прочитать мне лекцию о вреде курения, сказала, что у меня макияж «слишком легкомысленный», и попросила надеть что-нибудь более приличное. Я теперь в махровом, как у бабушки. Они надолго приехали?

— Надеюсь, что нет, — усмехнулся я. — Потерпи вечерок. Я всю жизнь, похоже, терпел.

— Молодёжь! Борщ стынет! — донёсся из кухни голос Анастасии Егоровны.

Без крика, но интонация такая, что ноги Маши сами к кухне пошли. Чуть ли не шаг в своих этих тапочках чеканит.

— Идём! — откликнулся я, а про себя подумал, что, может, и неплохо, что мать у меня вот такая. Ни тебе обнимашек, ни чмоков в щёку, ни этих дурацких «ты мой золотой, ты мой сладкий». И не надо особо притворяться — всё уже сыграно за меня. Сценарий написан, роли распределены.

Мы вошли на кухню. Квадратный стол застелен тканевой скатеркой. Теперь не видно, что столешница истерзана ножом за годы. Глубокие тарелки с супом исходят паром. Борщ. Настоящий. Кроваво-красный, с куском сметаны на поверхности, вокруг которого плавают капельки жира, как янтарные лужицы. Аппетитные куски говядины и наваристая масалыга — не из супермаркета, а из лавки или с рынка. И чесночок свежий, давленый, щедро посыпал бульон вместе с щепоткой укропа.

Запах — как с картинки из прошлого, из той, не моей жизни. Живот отозвался урчанием сам по себе, без моего участия. М-м! А есть и плюс их приезда — жирный наваристый плюс. Сто лет не ел домашнего.

— Ну как ты тут? — мать смотрела, как я уплетаю борщ, и впервые в её глазах мелькнуло что-то теплое.

— Все норм, работаю, — пробубнил я, не отрываясь от тарелки.

— Ой, да что это за работа такая, под пули лезть? — она всплеснула руками. — Я ж телевизор смотрю. Сериалы эти все…

— Не верь сериалам. И к тому же, я в штабе сижу. Бланки, приказы, инструкции.

— Знаю я ваше это «в штабе». Сегодня вы, значит, в кабинете, а завтра — на улицу, в оцепление. Чуть что — и уже где-то в бронежилете показывают. А платят? За слёзы матери платят? За ночи бессонные? За каждую тревогу, когда телефон не берёшь?

— На работе завал, — отбрехался я. — Закрытие полугодия на носу. Отчеты.

— Знаешь, Максим, я могу договориться. С нашим директором. Возьмут тебя в школу. Поступишь заочно на педагога. Будешь ОБЖ вести. Или физкультуру пока. Дети хорошие, зарплата стабильная, отпуск всегда летом…

— Стоп, — моя ложка звякнула о край тарелки и застыла. — Смирись. Твой сын уже не мальчик. И дорогу себе сам выбирает. Договорились?

Тишина. Режущая.

Только муха где-то за шторкой упорно билась о стекло, не понимая, что выход совсем не там, где свет.

— Кхе-кхе, — нарушив молчание, смущённо кашлянул отец, неловко опустив взгляд в тарелку. — Настёна… ну парень же всегда хотел в полицию. Пусть работает. Чего ты?..

— А на мать, значит, наплевать? — вскинулась она. — Вот так, да? Вот так, всю жизнь надрываешься, стараешься, живёшь его жизнью, а потом — «пусть работает». Конечно! Мама теперь не нужна! Мама вырастила, выкормила, характер вложила, а теперь — давай, до свидания, мама!

— Ну не драматизируй, Насть, — попытался сгладить отец.

— А ты вообще не лезь! — отрезала она, не поворачивая головы. — Это ты виноват!

— Я?.. — растерялся он.

— А кто ещё вечерами «Улицы разбитых фонарей» смотрел вместо того, чтобы с ребёнком музыкой заниматься? Вот и впитал он в себя эту… грубость, агрессию! Неокрепшая психика вобрала, как губка. А у нас, между прочим, весь род — учительский! И отец мой, и дед. А прадед в Императорском Царскосельском лицее преподавал. Императорском!

— Ну-у… Я… вообще-то не учитель, — пробормотал отец, но было видно — сам знал, что в этой системе координат он не в счет. Просто тень при завуче.

А я молчал. Пока молчал. Пусть спорят умные. А мудрые посидят в сторонке, понаблюдают.

— Вообще-то, — неожиданно вставила свои пять копеек Машка, — ваш сын недавно задержал опасного преступника. Вооруженного.

— О Господи! — всплеснула руками мать и скрестила их на груди. — Этого нам ещё не хватало… А если бы он выстрелил⁈

— Так он и стрелял, — весело добавила соседка, не удержавшись.

Та ещё стервочка. Знает, куда поддеть. Молодец.

— Стрелял⁈ — мать схватилась за сердце, покачнулась и наконец посмотрела на мужа. — Сережа!.. Сережа, ты слышал⁈

— Ерунда, — хмыкнул я, доев борщ и переключившись на масалыгу, от которой сочное мясо само отваливалось. — В воздух стрелял. Холостыми. Один раз.

— Всё! — решительно встала мать. — Я больше это терпеть не намерена. Собирайся. Едем домой. Я никому не позволю стрелять в своего сына! Ни-ко-му! Слышите? Сережа, что ты молчишь⁈ Скажи хоть что-нибудь! Хоть раз!

— Я-а… — батя почесал затылок, плечи опустились. — Ну-у…

— О, боже ты мой, что ты мямлишь! — выкрикнула она, будто он враз разбил фамильный сервиз из стенки.

Но тут произошло неожиданное. Отец вдруг выпрямил спину, как будто его позвоночник вспомнил, что в мужике произрастает.

— Знаешь что, Настя… — отец сказал это неожиданно ровно, даже тихо. Но в голосе впервые за весь вечер появилась твердость. — Пусть сам решает.

— Что⁈ — Анастасия Егоровна застыла с приоткрытым ртом, как будто прямо за столом только что началась революция.

Казалось, ещё немного, и она швырнёт белую салфетку ему в лицо и объявит военное положение.

— Так, стоп, — сказал я, вонзив вилку в кость. — Отставить панику. Я — лейтенант полиции. И никуда не поеду. У меня и здесь дел хватает. Всё. Закрыли тему.

И снова тишина, и снова слышен таран глупой мухи о стекло.

Анастасия Егоровна заморгала. Замерла, а потом рот раскрыла, будто сейчас исторгнет кучу доводов и упрёков — но почему-то не смогла. Ни слова. Видимо, впервые в жизни её сын сказал что-то своё, вопреки. Не по привычному семейному сценарию.

А я уплетал говядинку, макая в горчицу. И думал, что любая мать любит своего ребёнка. Но главное — чтобы этот ребёнок от любви не пострадал.

Анастасия Егоровна ещё немного поохала, повздыхала, пару раз поднесла салфетку к глазам. В ход пошла другая тактика — давить на жалость. Но я произнёс:

— М-м, какой борщ был вкусный, спасибо, мам. Сейчас ещё и чаю нальём.

И она поняла — номер не проходит.

И муж ее не поддерживает, сидит себе, в тряпочку помалкивает, но как-то так, стратегически, а не как обычно. Машка тем временем щебечет: мол, зарплату скоро в полиции поднимут, и выслуга капает, и путевки в санатории ведомственные дают, и вообще у нас на службе всё не так уж плохо.

Видимо, почувствовала Анастасия Егоровна, что провалилась с наскоку. И вот тут она вдруг подобрела. Смягчилась. Или включила новую роль.

Налила всем чаю, отец порывался ей помочь, но та осадила его одним лишь взглядом.

— Вот, посмотри, сын, — проговорила тихо, доставая из сумки распечатанные фотокарточки и аккуратно раскладывая на столе.

Подготовилась маман. На одной — пухленькая, веснушчатая девушка, улыбка от уха до уха, волосы, как у одуванчика. На второй — девчушка тоненькая, как школьная указка, в очках. Но взгляд… Взгляд — профессорский. Умный шибко, но страсть какой скучный.

— Это кто? — спросил я.

Подумал было, что пошли в ход ветви родового древа. То ли кузины, то ли племяшки. Или ещё какая родня. Но ошибся.

— Наташа и Света, — сказала мать с мягкой интонацией, как будто и не она пару минут назад пыталась совершить переворот на кухне. — Умницы. Красавицы. Вот это — дочка Валерия Львовича, нашего директора «Проммаша». А это — дочь заведующей ДК. Из хороших семей… Не курят, не пьют.

Она выдержала паузу, потом добавила буднично:

— На выходные к нам на дачу приедут. Ты тоже приезжай. Я вас познакомлю. Ну, пообщаетесь. Посмотришь. А?

А в голосе — ни нажима, ни приказа. Только ласковое «пообщаетесь». Почти мед. Мать-то у меня настоящая актриса. Безруков в юбке.

— Не понял? — я отхлебнул из кружки. — Ты меня сватаешь, что ли?

— А что такого? — мать даже не смутилась. — У тебя ведь ни в школе, ни в институте… в этом вашем… подружки не было, сын. Мама помочь хочет.

— У меня не было? — переспросил я.

— Конечно, — кивнула она.

Я скосил взгляд на отца. Тот — кивнул. Медленно, тяжело, будто признав, что да, мол, правду мать говорит, не сорван цветочек, а мы внуков хотим. В перспективе.

И смотрят, главное, такие на меня — вопросительно и просяще. Даже Машка смотрит. так, а ей-то что надо?

Вот этого мне только и не хватало — чтобы провинциальных барышень подсовывали, как поросят на ярмарке.

Нет, лично против девчуль ничего не имею. Уверен, они хорошие. Может быть. Люди-человеки. Это я… плохой. Ха!..

Но тут дело принципа, такие поползновения надо гасить в зародыше. Иначе разойдётся моя дорогая маменька, как бульдозер по пустырю.

— Вообще-то, мам, пап, — я обвёл их немного торжественным взглядом, чуть склонив голову и прищурившись, — у меня уже есть девушка.

— Кто⁈ — выдохнули они в унисон: отец — с надеждой в глазах, мать — с тревогой, будто я сообщил ей о помолвке с цыганкой-шаманкой.

Или того хуже — с Машей.

— Ну, есть одна… С работы, — туманно бросил я.

— Я её немедленно должна увидеть, — решительно заявила мать, поджимая губы. — Так… мы, значит, сегодня уже домой не поедем. Переночуем у тебя. А завтра…

При этих словах Машка, и так до сих пор молчавшая, как школьница в кабинете директора, совсем сникла. Словно из неё воздух выпустили.

И я её понял. Мне самому перспектива ночёвки моих новообретённых родителей тоже не улыбалась.

Надо было что-то решать. Срочно. Пока они ещё не начали переставлять мебель в квартире, высвобождая себе угол.

— Ну так… знакомьтесь, — развёл я руками и подмигнул. — Вот она, моя… э-э… радость.

Кивнул на Машку.

Головы родичей повернулись на девушку. Даже сама Маша будто заново посмотрела на себя.

— Она? — ошарашенно проговорила Анастасия Егоровна, упёрлась взглядом в Машку, который, наверное, проломил бы бетон. — Вот эта твоя соседка?

— Ну да… — пожал плечами я, стараясь не разулыбаться уж слишком в сей торжественный момент.

Если сильно радуешься, то тут уж сразу ясно — что-то не то. Так что я сократил мышцы на лице и переспросил:

— Маш, ты чего молчишь? Скажи…

Машка скромно улыбнулась и тихо проговорила:

— Здрасьте.

Отец даже украдкой улыбнулся и подмигнул, мол, молодец, сын. Такую кралю зацепил. А мать скептически поджала губы. И я понял: не верит. Не до конца. Тогда быстренько подтянул Машку к себе, плотненько приобнял за талию, чтобы у матушки не осталось ни одного сомнения. Ладонь уверенно легла на поясницу, а пальцы сползли чуть ниже, коснулись Машкиных округлостей. А ничего так, упругенько.

Маша чуть дёрнулась, но сообразила, не вырывалась. Я посмотрел ей в глаза, наклонился и поцеловал.

Не по-детски, а как и положено помолвленному с цыганкой — крепко. Она не сопротивлялась. И даже, кажется, прильнула ко мне, чуть растаяла. Или мне показалось? Но точно не отстранилась. Факт.

Я оторвался от ее губ первым. Снова тишина. Даже муха на окне притихла — офигела наверное.

— А-а… — выдохнула мать, таращась то на меня, то на Машу. Казалось, силы на сегодня ее покинули.

Ещё чуть-чуть, и Боливар не вывезет.

— Да вы не волнуйтесь, — как ни в чем ни бывало проговорил я. — Свадьбы мы пока не планируем. Притираемся, так сказать. Ага… Так что, всё… можете спокойно ехать домой сегодня. Во сколько у вас там электричка? Чаю же вы больше не хотите?

Анастасия Егоровна сидела словно каменная статуя. А потом тихо проговорила:

— Мария… а ты вообще… готовить умеешь?

* * *

Когда семейный вечер подошёл к концу, мы с Машкой, как путняя пара, взявшись за руки, вышли в прихожую провожать родителей. Улыбались искренне. Оно и понятно — радовались, что встреча, наконец, закончилась.

— Ну всё, до свидания, — мать обулась, прихватила сумку и будто нехотя обняла меня одной рукой, коснувшись плеча. Еле-еле. Как будто стеснялась нежностей. — Сын, мы поехали, на электричку успеть надо. Маша, ты его не забывай кормить. Овощи на рынке бери, не в магазине. Я тебе все свои рецепты скину… Ты есть в «Одноклассниках»?

— Где?.. А, да… Зарегистрируюсь, — поспешно закивала Машка.

— И ещё… — Анастасия Егоровна вскинула палец, как на уроке. — Форточки ночью не открывай в разных комнатах. У Максима почки может продуть. И чтобы кепку носил — голову не напекло бы. Лето ведь.

— Не волнуйся, мам, у меня есть кепка. С кокардой, — хмыкнул я.

— Сережа, ну ты что там возишься⁈ — бросила мать в сторону супруга, который разбирался со шнурками. — Всё, я пошла. Фух, жарко у вас. Проветрили бы хоть… Пока!

Анастасия Егоровна вышла.

Батя только тогда оторвался от шнурков и поднял на меня многозначительный взгляд, будто что-то хотел сказать. Что-то своё, важное. Ладно, понял.

Выдернул руку из Машкиной ладони, легонько хлопнул её по попе:

— Машунь, глянь, пожалуйста, во сколько там футбол начинается.

Другого в голову не пришло, но Машка-то тоже не дурочка, сообразительная.

— Ага, сейчас! — отозвалась она и ушла в комнату.

Мы остались с отцом вдвоём. Отец прикрыл квартирную дверь, оставив щелку, прислушиваясь, и мы оба замерли. Снаружи уже удалялся быстрый цокот каблуков на лестничном марше — Анастасия Егоровна отступала. Словно гарнизон от крепости после короткой, но ожесточённой осады.

— Молодец, сын, — негромко выдохнул батя, косясь на дверь, будто опасался, что она сейчас распахнётся. — Я всегда верил в тебя… Ты это… Молодец. Сам всю жизнь мечтал погоны носить, но родители в свое время не разрешили. Только матери не говори, что я это, так сказать, одобряю твоё занятие. Ну… службу, то есть. Лады?

— Первое правило бойцовского клуба — никому не рассказывать о бойцовском клубе, — кивнул я и ухмыльнулся, вспомнив цитату из одной занимательной книжки из моего времени, по которой потом, вроде, даже фильм сняли, но это уже подсказывала память Максимки. — Ты тоже молодец, батя. Дал дрозда.

Пожали друг другу руки. Крепко, по-мужски.

— Пока, — сказал он, выпрямляясь.

— Держись там, — ответил я.

Закрыл за ним дверь, повернул замок. Щёлкнуло.

Всё! Фух… Контакт случился. Штирлиц не провалился.

Позади появилась Машка.

— А ты клёво целуешься, — улыбнулась она, прислонившись к косяку и выставив бедро. — У тебя точно не было подружки? Где целоваться научился?

— На помидорках тренировался, — пожал я плечами.

— На… помидорках? — аккуратные брови соседки встали домиком.

— Угу. За поддержку спасибо. Ты это… халат переодень, — глянул я на неё и подмигнул. — Тот коротыш мне больше нравился.

— Ага… — пробормотала она, вдруг как-то немного растерянно. Щёки вспыхнули румянцем. — А ты… изменился, Макс.

Сказала — и упорхнула переодеваться.

* * *

г. Новознаменск. Центр реабилитации медико-санитарной части УМВД.

Кобра сидела на лавочке больничного скверика. Щурила глаза солнышку, с наслаждением откинувшись на деревянную спинку.

— Ну привет, это тебе витаминчики, — рядом с Коброй на лавочку опустилась сетка с апельсинами.

Она открыла глаза. Перед ней стоял и улыбался респектабельный и статный мужчина лет сорока, но слишком чистый, слишком ухоженный — от идеально уложенных волос до белоснежных зубов. Всё в нём говорило: «я — подарок». В модных очках с оправой без углов. Брендовый летний костюм оттенка дымчатой мяты. Из-под пиджака — белоснежная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Дорогие часы с золотым браслетом поблёскивали на запястье, на ногах отражали солнце безупречные туфли Salvatore Ferragamo. И лёгкий, почти незаметный аромат дорогого одеколона.

Он присел на лавочку рядом с Коброй, небрежно закинул ногу на ногу и попытался приобнять её за плечи.

— Соколов… — поморщилась Кобра, отстранившись. — Ведь так хорошо день начинался.

— Это тебе, — он протянул сетку с апельсинами, будто вручал трофей.

— Серьёзно? — Кобра скривилась. — Соколов, я по-твоему, больная?

— Ну-у… ты же лечишься…

— Это тебе лечиться надо, — отрезала она. — Я апельсины не ем. Мог бы уже запомнить.

— Вот я дурак… Прости. Но у меня есть кое-что ещё, — с немного деланым раскаянием улыбнулся он.

Он небрежно швырнул сетку апельсинов в мусорку у лавки и достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку. Красную. Маленькую.