Глава 19
— Оксан… Знаешь, я тут долго думал… Мы не с того начали. То есть с того, но как-то все у нас пошло наперекосяк.
— Наперекосяк? Это когда я тебя с секретуткой твоей застукала, вот это ты называешь — «наперекосяк»?
— Каюсь… бес попутал. Но, знаешь, я готов меняться, ради тебя, я готов загладить вину… вот.
Коробочка из красного бархата лежала в руке. На солнце бархат казался чуть темнее, почти бордовым. Крышка щёлкнула — и показалось кольцо. Оно поймало свет. Тонкая оправа из белого золота удерживала бриллиант. Чистый, ослепительный, он сразу вспыхнул россыпью бликов. Камень не огромный, но дорогой — без слов ясно. Вещь весомая.
— Вот… Это тебе. В честь праздника.
— Какого праздника? День шлюхопрощения? Или день защиты кобелей? Что-то не припоминаю таких праздников.
Кобра была непреклонна.
— Ну, Оксан…
— Тс-с, — она подняла палец. — Не перебивай. Ты, может, и дорогой подарок притащил. Но, Соколов, дорогие вещи не отменяют дешевого поведения. А насчет праздника… Дай угадаю… Ты в монастырь собрался? Это действительно был бы повод отпраздновать. Потому что таким, как ты, размножаться строго противопоказано. Природа против…
— Все стебешься? И кто тебя терпеть будет, кроме меня? Праздник сегодня — ровно год назад мы с тобой познакомились. Ты забыла, а я помню.
Между этими двумя повисло молчание, но мужчина теперь смотрел на свою собеседницу с каким-то победным видом.
— Возьми кольцо… я заказал столик в нашем ресторане.
— Нет.
Антон щелкнул коробочкой, убрал ее в карман пиджака и как ни в чем не бывало проговорил:
— Злишься? Это хорошо.
— В смысле? Ты больной? — фыркнула Оксана со всем презрением, на какое была способна.
— Не-а-а. Значит, тебе не пофиг на меня, — покачивал ногой Антон.
— Пофиг.
— Я тебя знаю, считай, год вместе. Не пофиг.
— Мы не вместе, Антошенька. Уже месяц как. Совсем. Очнись…
— Ха! Ты дни считаешь? Помнишь? То-то!
— Хоспади-и… как еще тебе объяснить?..
— А поехали в Дубай. Помнишь наш пляж? Нахрена сдалась тебе ментовка? Увольняйся. Или в Грецию. Захочешь — и в Японию. Забей на эту долбанную службу. Ну правда, тебе она нафиг не нужна. У тебя может быть нормальная жизнь. Без беготни и начальства.
— И кем я буду работать?
— А зачем тебе вообще работать? Решено… Давай паспорт, я куплю билеты.
— Отвали.
— Ты — не для такой жизни, Оксан, ты пойми… Ты создана для большего. Они — тебе не ровня… Никто тебя не оценит. Ты как тот бриллиант, — он похлопал по карману, — который так и не вытащили из коробочки.
Соколов говорил, а Оксана слушала и уже не спорила.
Задумалась.
А в чем-то он прав… Промелькнула в голове неприятная мыслишка. Пашешь, пашешь, а просвета не видно. Личный состав — куча бездельников. Опыта ноль… Учиться не хотят. Начальство — самодур на самодуре. Может, зарплата радует? Нет, не радует. Без кредитной карты бывает не дотянуть месяц. А может, и правда послать все к чертям? И рвануть на океанский песочек?
Но нет… Океан надоест, песочек закончится, а потом что останется — пустая жизнь. Картонная, шаблонная, как фильтр в соцсети. А здесь у нее настоящее…
— Ты что молчишь? Окс? Решайся… не хочешь в Дубаи, скажи — куда.
— Шарко.
— Что?
— Мне нужен душ Шарко.
— В Белокуриху? Хм… ну ты патриот… ну ладно.
— Не угадал… Новознаменск, — Оксана кивнула на процедурный корпус центра реабилитации. — Здесь все есть. А ты… лети.
Хотела сказать: «со своей секретаршей», но не стала. Потому что дело было совсем не в той девице. А Антону только скажи — подумает еще, что ревную. Червячок глодал, конечно, но с каждым днем он становился все меньше, а состояние души все более «фиолетовым». Цвет настроения — синий.
— Ну и сиди в этом Мухосранске, — без злобы, но с обидой проговорил Соколов. — Так и состаришься в своей ментовке.
— Во-первых, до старости мне еще, как тебе до порядочного мужика. А во-вторых, я сама выберу, где мне стариться, Соколов.
— Выберет она… как же… Знаю я твою проблему. Тебе к мозгоправу надо.
— Проблему? Какую еще нахрен проблему? Сейчас моя единственная проблема — это ты, Соколов!
— Не единственная! Я — можно сказать, вообще не проблема, я тебя стараюсь спасти. Вытащить. А у тебя есть реальная проблема. Думаешь, я не знаю, в чем дело? Я консультировался со знающими людьми, с психологами.
— Да? И в чем же? Интересненько… Ну-ка, ну-ка… Просвети! — Кобра, наконец, развернулась вполоборота и уставилась на Антона прожигающим взглядом, скрестив на груди руки.
Как будто вот именно сейчас он её действительно заинтересовал.
— Да потому что ты его любишь, вот твоя проблема. До сих пор…
— Не поняла сейчас… Кого это — его? — глаза Кобры не мигали.
— Того мента своего… Из прошлого. Сама рассказывала, как он тебя спас. Надумала себе образ спасителя. Нарисовала. И теперь равняешь всех мужиков по нему. Оксаночка, у тебя планка задрана до небес, не бывает таких героев.
— Ха! Ты что несешь?
Она громко рассмеялась — даже слишком громко.
— То, что психологи говорят. Травма детства, яркое воспоминание и всё такое. И теперь у тебя это… Как там по-умному называется? Синдром завышенных ожиданий…
— Чего?
— Это когда ты реальных мужчин сравниваешь с… ну там, с героями из фильмов. Только не бывает таких, Окс… Это тебе не кино и не книжный роман. Это жизнь… Когда ты уже повзрослеешь и вырастешь из той маленькой девочки, которую спас этот, как его там? Лютый, ты говорила?
— Заткнись.
— Ага, злишься, значит, я прав…
Соколов всё никак не уходил, не исчезал отсюда.
— Ты издеваешься? — лицо Кобры покраснело, глаза гневно сверкали. — Ты сейчас серьёзно? Какая, к черту, психотравма! При чем здесь это? Думаешь, я тебя отшиваю, потому что у меня в башке рыцарь в латах?
— Ну, звучит диковато, но по сути — да. Ты живёшь не здесь, а в какой-то хреновой сказке. А я — живой. И неидеальный. Но рядом. Настоящий.
— Настоящий? — она прищурилась. — Настоящий мужик, который изменил с секретаршей и теперь впаривает мне теорию про психотравму, чтобы обнулить вину?
— Оксан, ну…
— Нет, Антошенька, ты не прав, — ехидно проговорила Кобра. — Не надо перекладывать свою вину в том, что наши отношения не сложились, на мои, как ты говоришь, психотравмы. И вообще…
Оксана на несколько секунд замолчала, как бы прикидывая, стоит ли говорить следующую фразу. Наконец, решившись, выдала:
— И вообще, у меня есть другой… Обычный парень: не богат, не супермен. Представляешь?
— Да ладно? И кто же? Ха! Несравненная Оксана Геннадьевна снизошла до земного мужчины! Не верю! Если уж я не угодил…
Оксана громко фыркнула, и теперь получилось куда более искренне.
— А ты пуп земли, что ли?
— Ну, земли не земли, а города точно…
— Погоди… Думаешь, во всем Новознаменске нет достойнее тебя?
— Ну скажи — кто? Ткни пальцем? Кто умен, хорош собой, обеспечен, процветающий бизнес… Молчишь? Ха! Да потому что ты выдумала. Нет у тебя никого!
— Свечку держал?
— Имя, Оксаночка, скажи имя… — злорадно ухмылялся Соколов.
В это время в скверик вошел молодой парень с сеткой апельсинов и твердой пружинистой походкой направился прямиком к лавочке, где спорили двое.
* * *
Я вошел на территорию центра реабилитации. Подивился, как все преобразилось. Раньше здесь были гаражи, а теперь новые корпуса, аллейки, птички. Не хватало еще фонтана и мраморной статуи обнаженной нимфы.
Мне сказали, что пациентка Коробова где-то гуляет на территории, и я решил поискать ее на улице. Нашёл довольно быстро — вон она, сидит на лавочке с каким-то павлином. Спорят о чем-то.
Не помешаю им? Конечно, да… Прибавил шагу.
— Привет, отдыхающим, — улыбнулся я и поставил сетку с апельсинами на лавочку. — Ну как ты тут?
Спросил Кобру, игнорируя присутствие павлина. Тот явно напрягся, но в следующий момент гаденько ухмыльнулся:
— Ха! Это и есть твой новый?
— А если так, то что? — торжествующе прищурилась Кобра.
— Ты теперь на малолеток переключилась?
— За малолетку в грызло схлопотать можно, — проговорил я и улыбнулся павлину.
Правильно угадал, что вклинился.
— О… — тот тоже меня игнорировал, обращался нарочито только к Оксане. — А он у тебя, вижу, настоящий мужик… Ну как этот, из прошлого… Чуть что, сразу агрессирует.
— Отвали, Антоша… Иди уже, не видишь — ко мне мой молодой человек пришел.
— Ха! Я бы сказал, слишком молодой. Только, знаешь, Окс… Что-то не верится мне, что ты променяла меня на студентика. Ты это сейчас выдумала. Он, видишь, даже не знает, что ты не любишь апельсины.
— Выдумала? — покачала головой Кобра. — Ну, смотри…
Она резко встала, подошла ко мне и обвила мою шею руками. Припала губами к моим. Не коснулась, а нормально так засосала. Я подыграл ей и крепче, плотнее прижал ее к себе. Почувствовал упругость ее тела.
— Иди в баню… — зло прошипел павлин и зашагал прочь.
А мы с Оксаной не спешили размыкать поцелуи.
— Ну все, Яровой, — Кобра убрала с себя мои руки. — Он ушел… Ты там не думай себе ничего, это нужно было, чтобы он отстал.
— Ну конечно, — улыбнулся я. — Всегда рад помочь боевому товарищу. Я тут тебе витаминчиков принес… Вот. Но этот хлыщ сказал, что ты их не любишь. Так, что ли?
— Много он знает. Люблю…
— Твой парень?
Она устало махнула рукой.
— Да какое там. Бывший…
Но чувствовалась в её движениях не только усталость. Что-то ещё в них было, чего раньше не было.
— Ну ты обращайся, если что… Объясню, если не понимает слов. Ну или, там, вдруг опять целоваться надо будет.
— Ай, Яровой, отстань… я тебе ничего не говорила. Договорились? И про то, что мы с тобой, это… ну… тоже не трепись.
— Не в моем стиле — трепаться. Да и не было ничего, так?
— Угу…
Мы сели на лавочку, и я пересказал ей все последние события, связанные с Валетом. Про Савченко, про то, как он технично убрал Рябинина. И про то, что у нас в отделе, скорее всего, крыса.
Оксана слушала, кивала и задумчиво смотрела на соседний кустик. А потом вдруг проговорила:
— Мне страшно, Макс…
— Я же с тобой, Оксан.
— Да не за себя, за тебя, дурака.
* * *
Распечатку, что дал мне Шульгин, я запомнил и уничтожил. Там значился адрес, по которому проживал мой давний знакомый. Опытный вор-форточник, медвежатник, Руслан по прозвищу Грач.
Он-то мне сейчас и нужен. Но к встрече с ним нужно тщательно подготовиться.
На работе выдалась свободная минутка, когда я уже перелопатил кучу бумаг и по ИСОД направил их на электронное согласование дальше по конвейеру. Достал листок, взял ручку и стал писать.
Сначало выходило не очень похоже. Высунул от усердия язык и попробовал снова. Уже лучше… На пятый раз почерк стал похож. Не отличить. Вспомнились рефлексы. Получается, что я могу писать двумя почерками — своим нынешним и своим прошлым. Отлично. Написал послание.
Теперь нужен конверт. Старый, девяностых годов. Такой у меня был, тиснул его из архива, когда таскал туда стопки номенклатурных дел за первый квартал. Там хранились какие-то подшивки, карточки, бумажки, но конверт с маркой из начала девяностых мне сразу приглянулся. Забрал его на автомате, вытряхнув содежимое (какую-то писульку). Для чего взял, сам тогда не понял, а сейчас в голову пришла гениальная мысль. Убил два часа — и письмо готово.
Вечером после работы направился на нужный адрес. Пятиэтажка-хрущевка в старом районе. Подъезд воняет мокрыми тряпками, табаком и жареным минтаем. Всё как раньше. Только домофон новый на двери бегущей строкой мигает. Я проскользнул внутрь за какой-то бабулечкой, что несла сумки с продуктами. Помог ей донести до квартиры поклажу — что удивительно, она даже не шарахнулась от незнакомца. Расслабился народ.
А сам поднялся на этаж выше. Вот и нужная дверь. На удивление она оказалась новой и на вид презентабельной. Не дощатой и не жестяной, а отделанной шпоном под орех. А Грач-то жирует! Не забыл ремесло, кого-то щиплет потихоньку.
Я позвонил в звонок, стал ждать. Сколько ему сейчас? Далеко за шестьдесят. При его образе жизни и любви к пойлу, наверное, выйдет сейчас ко мне дряхлый старик на худых трясущихся ножках с пустозубым ртом и желтыми ввалившимися глазами.
Блин… Может, зря только затеял? Не поможет мне дед в таком щекотливом деле. Хватка не та, пальцы утратили проворство, а глаз не остр, как раньше.
Раздались шаркающие шаги. Щелкнул замок, и на пороге появился вовсе не пенсионер… А… молодая девица с голыми ляжками и в одной футболке, сквозь которую просвечивали выпирающие темные кружочки сосков. В носу кольцо, в ушах тоже куча железок. Макияж боевой, как у индейца. Роскошные рыжие волосы заплетены в афрокосы. Руки по локоть расписаны цветными татухами. Сама фигуристая, и даже на мордяху симпотная, но не в моем вкусе. Не люблю, когда у женщин железки из носа.
— Добрый день, а где Руся? — немного опешил я, разглядывая девицу и соображая — дочь она ему или кто. Но сходства во внешности не уловил.
— Кто? — девица лопнула пузырь жвачки.
— Кхм. Руслан Коган здесь живет?
— Аргус, — уточнила девушка.
— Чего? Какой еще Аргус… Грач он, а не Аргус.
— Молодой человек, моего мужчину зовут Аргус. В миру он Руслан Коган, да… Он сейчас в спортзале.
— Кто в спортзале? Руся? — я чувствовал, как глаза на лоб лезут, даже прищурился немного через силу, чтобы совсем не убежали.
— Аргус… Если вы по снятию темной ауры, то вот его контакты, — девчонка протянула мне визитку.
Визитка была странная. В левом нижнем углу — маленький знак: тонкая линия, изгибается как змея или поток воды. Ни имени, ни фамилии.
Только три строки, напечатанные простым темно-серым шрифтом, без заглавных букв:
курс «молчание силы»
практики внутренней опоры и мягкой власти
ведущий: аргус
На ней — ни телефона, ни email. Только квадрат непонятный.
— А телефон его есть, этого… Ануса?
— Аргуса, — скривилась девушка и негодующе посмотрела на меня, даже пузырь не получилось надуть. — Телефон — это бренность. Мы не используем телефоны.
— А вы — это кто?
— Последователи Аргуса.
— А-а…. понятно, — я чесал затылок. — А как найти-то его сейчас? Я вот тоже последователем хочу стать.
— Кьюар вам не подойдёт? Тогда Вавилова 24, корпус два, — проговорила девушка. Зал для фитнеса на первом этаже, он сейчас там.
— Ага, спасибо, или как там у вас говорят? Слава Аргусу?
— До круга…
— Ага… До круга…
Я вышел из подъезда совсем офигевший. Вор старой формации, про которого легенды ходили в криминальном мире, весь в наколках-куполах, с понятиями, куча ходок, хитрожопый Руся — теперь гуру? Еще и баба молодая у него.
Да ну нахрен, не может быть. Наверное, это черные риэлторы захапали его хату, и какой-то баклан ряженый выдает себя за моего старого информатора.
Не проверить такое я не мог.
* * *
Доехал на троллейбусе до нужного адреса с пересадкой. Времени потерял много — это не дело, конечно, надо тачку раздобыть как-то. И денег. Лучше денег — будут деньги, будет и тачка. Так раньше было, так и сейчас. Времена меняются, а бабки — нет.
Вылез на остановке и прошел до нужного здания. Вывеска была соответствующая: «Зал силы Света».
Хм… Вошел внутрь, миновал холл и очутился в бывшем спортзале. Ни тебе турников, ни гантелей, ни тяжёлого запаха пота и резины. Белые стены, бамбуковые столики со свечами и чадильными аромалампами. Какой-то музыкальный шар, тихо звякающий сам по себе. И посетители — не спортсменки вовсе. Куча баб загнулась в интересной позе, похожей на Машкину «собаку». Одеяния больше напоминают цветастые простыни или цыганские многослойки. Откуда-то с потолка журчит тихая музыка. Такая умиротворяющая, что сматериться стыдно.
И среди всей пестроты разновозрастного многообразия женщин (а были здесь и совсем молодки, и дамы выдержки колекционного коньяка) хаживает фазанчиком, руки в боки, гуру. Загорелый престарелый мачо изюмной морщинистости и смуглости. Волосья длинные, как у Аленушки, крашенные в цвет молодого каштана. В легком балахонистом одеянии, но грудь нараспашку до бессовестных сосцов обнажена, только вся завешана побрякушками жителей острова Пасхи. Я хотел спросить, где Руся, но не успел — буквально оторопел, когда услышал голос вещателя:
— Мы не сражаемся с гневом. Мы его осознаём. Пропускаем сквозь себя. Как поток.
Голос был низкий, спокойный. Узнаваемый.
— Выдох.
Все в зале — человек тридцать, в футболках с надписью «терапия Света» — синхронно вытянули руки вперёд и выдохнули.
Это был Грач собственной персоной. Только без перстней синюшных на пальцах. Куда наколки дел, гуру? Свёл?
— Пропустите, — сказал я девушке в лосинах, и она шарахнулась в сторону с выдохом:
— Здесь мужчина!
Грач поднял глаза, увидел меня. На секунду в лице что-то дёрнулось.
Но он тут же кивнул ученикам:
— Завершаем. Поблагодарите себя за работу. Мягко — вдох, выдох…
Пауза.
— Всё, на сегодня достаточно. До среды, мои дорогие. До круга.
— До круга… — улыбались дамы и кланялись.
И вскоре зал опустел, а Руся ждал… Он тертый калач и сразу признал во мне мента. Пусть ненастоящего, штабиста, но признал. Хотя сейчас я вовсе не был похож на писаря. С каждым днем чувствовал, как плечи становятся чуть шире, а спина тверже. На подбородке пробивалась щетина, жесткая, как обувная щетка, а не тот пушок, что был по первости.
— Чем обязан? — умиротворенно спросил, он сложив руки в каком-то молебном жесте.
— Грач, привет, — усмехнулся я. — Ну ты даешь…
Руся дернулся, от меня не скрыть, как его перекосило. Хотя фейс благостный он держать привык — но эта маска теперь уступала место настоящему, живому лицу вора.
— Ты кто? — пробурчал он, и вся его солнечная приветливость мигом улетучилась.
— Ты ж когда-то сейфы щёлкал, Грач. Один раз «Сберкассу» вставил… Молодняк учил.
— Ты кто, фраер? — уже более зло проговорил гуру.
— Я… Я тень из твоего прошлого Грач. Да ты не не боись, расслабь булки, помощь твоя нужна, должок за тобой, братец.
— Я никому ничего не должен, — сквозь зубы проговорил Грач. — Я свое оттрубил.
— Ну да, ну да… А Лютому задолжал… Или забыл такого?
При упоминании Лютого его еще больше перекосило. Но он снова взял себя в руки.
— Ты кто ему будешь?
— На-ка… почитай… письмецо тебе от него. Хранил, берег. Столько годков. Вот, настало время. Пора должок отдать, Грач.
Я протянул ему конверт, на котором были почтовые штампы девяностых годов. Аккуратно заклеенный клапан.
Он недоверчиво взял, осмотрел.
— Ну чего, всевидящий, — хмыкнул я. — Откроешь или так, сквозь бумагу читать будешь?