Глава 19

— Ну всё, баб Нин, бывай, — бросил я, отрываясь от грамот на стене. — Запирайся и не лезь больше никуда.

А у самого на душе скребло. Вот она — легендарная Мотя. Кем была и кем стала. Старуха с приветом. Эх, помотала тебя жизнь, Мотя…

— Ой, сынки, как же так-то? Чаю хоть попейте, — засуетилась старуха. — Я медок сейчас принесу, свеженький, в подполе припасён.

Засеменила в угол, сдёрнула половик, потянула люк. Тяжёлый, зараза. Остановилась, глянула жалобно:

— Подсобите бабке, одряхлела совсем.

Я и слова не успел сказать, как Грач уже открыл люк и шагнул вниз по шатким ступенькам. Только голова его скрылась под полом, как бабка резко захлопнула крышку, задвинула щеколду и в один миг выхватила из-под своего фартука револьвер.

Ого! Да это тот самый, легендарный наган, о котором ходили байки в девяностых! Говорили, что судья Матюхина, известная как Мотя, не расставалась с ним никогда, даже в суд проносила его тайком.

В девяностые её боялись даже отморозки. Сроки она лепила по верхней планке, условным никто и никогда не отделывался, пожизненных настрогала — будь здоров. И никакие деньги, связи или угрозы не брали эту железную бабу. Её пытались купить, припугнуть, даже и убрать — дохлый номер. Репутация самого честного и жёсткого судьи навечно приклеилась к ней.

Теперь же Мотя стояла напротив, и глаза сверкали сталью — так же, как тогда, в прокуренном судебном зале:

— Попался, голубчик! Я все видела. Как вы в лесу мертвецов закапывали.

И голос её был теперь совсем другим — не менял громкости и интонаций, гуляя то туда, то сюда, звучал чётко, будто сам по себе приговор. Я осторожно поднял руки перед собой, стараясь не делать лишних движений:

— Не дури, Мотя… мертвецы заслужили. А я — свой… Это я….

Она вздрогнула, словно её ударило током:

— Откуда ты знаешь, как меня называли раньше? Откуда прозвище это вспомнил? Да не можешь ты помнить. Лет двадцать уже никто не называл меня Мотей…

— Было дело… В прошлой жизни, — спокойно проговорил я.

— Кто ты такой, чтоб это помнить? Ты ж сопляк ещё. Не можешь ты меня знать! — в глазах ее зажглась смесь недоумения и гнева.

— Я тоже из органов, вообще-то, — осторожно сказал я, отступая чуть назад.

Она резко мотнула головой, глаза сузились в щёлочки, но наган в её руке даже не дрогнул:

— Врёшь! Стоять на месте! Руки сцепил за головой, живо!

Я подчёркнуто медленно заложил руки за затылок, устало хмыкнул:

— Тогда сама и доставай моё удостоверение, если не веришь.

Она секунду помолчала, потом махнула револьвером:

— Поворачивайся спиной! Только дёрнись — сразу выстрелю.

Я повернулся, почувствовал холод ствола между лопаток. Бабка осторожно приблизилась, упёрла наган мне в спину и правой рукой нырнула в карман. Вынула корочки и медленно отступила, часто дыша.

Что же ее так напрягло? Или всё-таки утомили пенсионерку лесные вояжи? Нет, не может быть.

Оказалось, что удостоверение она достала не моё нынешнее, а старое, простреленное, окровавленное, с моей прошлой фамилией и лицом давно покойного человека.

Матюхина раскрыла его, уставилась внутрь и вдруг охнула так, будто увидела мертвеца, восставшего из могилы. Я медленно повернулся к ней лицом.

— Лютый?.. — прошептала она едва слышно, а глаза её расширились от удивления и страха. — Дьявол меня забери! — Я ведь знала… Я всё знала, всё видела… — голос её дрогнул, сорвался, но она тут же взяла себя в руки и продолжила уже громче, отчётливее: — Небесная колесница… сегодня должна была тебя привести. И вот ты пришёл.

Она медленно подняла голову вверх, точно в потолок, но смотрела куда-то выше, будто сквозь крышу, сквозь серое небо, прямо в глубину космоса, и голос её теперь звучал совсем, уверенно, хотя и чуть надломленно:

— Звёзды-то не врали. Я голоса слушала, давно уже слушала… Чуяла, что сегодня посланник появится. И вот… ты стоишь передо мной, здесь, живой…

В глазах старухи вспыхнул фанатичный огонек. Во взгляде отразилась смесь безумия, тревоги и какой-то отчаянной веры в чудо.

Я понял, что она не притворялась — её снова накрыло. Но сейчас это даже к лучшему.

— Да, Мотя, — сказал я ровно и тихо, будто произносил заклинание. — Это я. Пришёл за душами моих врагов.

Она резко выдохнула, словно сбрасывая с себя напряжение и страх, и неожиданно покорно сунула револьвер обратно под фартук, бережно вложила мне обратно в руку удостоверение — не как документ и вообще не как вещь, а как священную реликвию, которую случайно потревожила.

— А что ж ты сразу-то не сказал? Я ведь столько лет ждала тебя, Максим… — тихо проговорила она, глядя на меня с почти материнской жалостью.

Из-под люка раздался возмущённый голос Грача:

— Вы там вообще что, мать вашу? Выпускайте уже, хватит издеваться!

Она спохватилась, подскочила к люку, торопливо откинула крышку, причем сделала это с лёгкостью. Грач, наконец, вылез из подпола, отряхивая штаны и непонимающе переводя взгляд с меня на старуху. Я коротко, шепотом объяснил ему, кто такая эта странная бабка и почему она заперла его.

Грач внимательно слушал, кивал, и в конце, склонившись ко мне, негромко прошептал:

— Всё понял. Легенда девяностых, говоришь… Но, по-моему, у этой легенды уже совсем крыша съехала, не?

Я покосился на него и тихо хмыкнул в ответ:

— Ты бы на себя посмотрел, если бы столько лет в суде проработал на особо тяжких, убийствах и изнасилованиях.

Тем временем судья Матюхина, известная всему криминальному миру девяностых как Мотя, суетилась возле старого, потемневшего от времени буфета. Резкие, нервные движения, взгляд лихорадочный, будто и сама хозяйка не верила в то, что только что произошло. Из-за резных, массивных дверец она торопливо извлекла пузатую банку мёда, заботливо прикрытую простой тряпочкой вместо крышки. Медок всё это время прятался именно здесь, а не в подполе, как она говорила.

Нина Герасимовна накрыла на стол с неожиданной ловкостью и расторопностью, словно жаждала занять руки делом, отвлечься от того, что теперь знала. Тонкими ломтиками нарезала колбасу, рядом выложила куски солёного сала, булку круглого хлеба положила на деревянную доску и быстро разрезала. Но я видел, что её руки едва заметно дрожали.

— Садитесь, добры молодцы, садитесь, родимые, угощайтесь, — приговаривала она, расставляя перед нами чашки.

Чайные, старомодные, с местами стертым цветочным узором. Будто из другой жизни.

Я глянул ей в глаза. Она не отвела взгляда, лишь чуть замерла, будто пытаясь понять, что ей со всем этим теперь делать.

— Ешьте, не стесняйтесь, наедайтесь досыта, — продолжила она чуть тише, чуть напряжённее. — А ты, Максим, особенно налегай. Тебе ведь, голубчик, ох, как много дел предстоит…

Последнюю фразу она произнесла загадочно, с какой-то странной торжественностью, глядя мне прямо в глаза, будто передавала тайное послание, которое должен был понять только я один.

Впрочем, Грач на это, кажется, уже не обращал внимания.

* * *

— Тогда ведь, когда тебя убили, был у меня один подсудимый… — начала бабка тихо, подбирая слова и осторожно пододвигая чашку с чаем поближе. Казалось, ей нелегко было вытягивать эти воспоминания из прошлого, будто слишком давно и глубоко она их спрятала. — Егоров его фамилия. Мелкий жулик. Статья ерундовая: мошенничество, деньги хитро вывел из конторы какой-то, ну и попался. По закону-то ему светила или условка, или срок небольшой — два-три года от силы. Всё зависело от меня, какой приговор вынесу.

Егоров!!!

Р-раз, и щелкнуло у меня.

Словно током прошило. Мгновенно перед глазами всплыла та самая квартира Егорова, где мы с Грачом недавно рылись в старых вещах, сами толком не зная, что ищем. Андрей Владимирович Егоров… Вот она, зацепка, ниточка, за которую можно тянуть.

Грач тоже вздрогнул, но не из-за фамилии. Он резко повернулся к старухе, уставился на неё, будто та вдруг начала нести полную чушь.

— Стоп, погодите… Что значит «убили»? Кого убили-то? — спросил он напряжённо, переводя взгляд с бабки на меня и обратно.

— Известно кого, — хмыкнула Мотя. — Лютого.

— Вы кого вообще за Лютого приняли?

Та лишь в ответ поморщилась, дескать, не каждому смертному дано видеть посланников Колесницы времени.

Я поддел его ногу своей под столом, подмигнул, чуть наклонился и прошептал:

— Говорил же тебе — бабуля с приветом. Она меня спутала с моим дядькой, Малютиным.

Грач кивнул, пожал плечами, но глаза его оставались удивленными. Было видно, что в голове у него завертелись вопросы.

Тем временем Мотя словно бы ничего и не расслышала, взгляд её был направлен куда-то внутрь себя, туда, в прошлое, откуда она всё это доставала с явным трудом и некоторой болью.

— Только ведь меня в городе-то знали хорошо, — продолжала Нина Герасимовна. — Условками я никогда не баловала, не мой формат. Если уж судила, то вкатить срок, скорее, могла по максимуму. Бандюганы тряслись от одного моего взгляда, адвокаты говорили, что легче через игольное ушко пролезть, чем со мной о чём-то договориться. Так вот, заявляется ко мне тогда адвокат этого Егорова, ушлый такой тип, хитрозадый, лощёный, как хорёк в костюме. И говорит он мне, дескать, есть у его клиента информация важная, секретная, кому-то явно нужная. Мол, знает он, кто старшего оперуполномоченного Малютина недавно убил. Снял, дескать, на видео, по заданию одного влиятельного человека. Всё записал — и стрелку ту на заброшенном заводе, и сам момент убийства твоего. Всё, говорит, у него на плёнке зафиксировано.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело, сердце гулко стукнуло в висках.

— Так вот, адвокат говорит: готов, мол, Егоров информацию эту обменять. Но только условие поставил — чтоб я, как судья, поговорила с нужными людьми, выяснила, кому эта запись может быть интересна. И вот тут самое любопытное — на бумажке сумму обозначил. В долларах, зелёными, — бабка подняла глаза и внимательно посмотрела мне в лицо. — Вот эту сумму, говорит, и нужно было адвокату передать. Тогда бы Егоров кассету эту отдал сразу. И имя назвал бы. И кто приказ отдавал тебя убить, и кто исполнил… Весь расклад обещал. А кассета та самая, говорит, у него припрятана надёжно, копия её. Где никто её найти не сможет. Оригинал отдал заказчику, а копию себе на всякий случай, мол, сделал. Вот этот случай и настал…

Мотя замолчала, напряжённо глядя мне в глаза. В доме повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Только мерно тикали старые советские настенные часы, отбивая секунды, словно ведя обратный отсчёт до чего-то важного и неизбежного.

* * *

Кассета!

Твою же мать!

Выходит, мою смерть сняли на плёнку⁈

Эта новость давила так, что дыхание перехватило. Радость смешалась с чем-то тяжелым — редкое чувство, когда и хорошо, и хреново одновременно. Но, как ни крути, кассету эту я обязан достать. Она — прямой билет для Валета на нары. На пожизненно. А если бабка снова бредит? Нет, не похоже. Слишком точная деталь. Это не голоса в голове и не небесные колесницы. Тут всё сходится, бьётся чётко одно с другим. Грач ещё говорил, что Егоров упоминал какой-то компромат по убийству Лютого. Вот оно — та самая запись.

Только мы с Грачом там были и никаких кассет у Егорова не нашли. Может, спрятал, а может, вообще не у него на хате была.

А потом, время… Сколько вообще такая плёнка может храниться? Магнитная лента — штука не очень надёжная, легко портится, особенно за столько лет. Размагнититься ведь могла за три десятилетия? Так или нет?

Я встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, глянул прямо на бабку. Та сидела, выжидала, смотрела, на меня.

— Что дальше, Нина Герасимовна? — негромко спросил я, нарушив повисшую паузу. — Рассказывай…

— Тогда ведь сразу почуяла я неладное, — продолжила судья в отставке. — Что этот адвокатишка — ушлый такой сучий потрох — мне врёт. Ну не нравился он мне, тип мерзкий, жопоглазый. Решила я сама тайком к Егорову в СИЗО наведаться. Договорилась с начальником следственного изолятора — по-тихому пропустили, ночью поздно, никому ничего не сказали. Это ведь строго запрещено было — судье напрямую с подсудимым встречаться. Во избежание, так сказать, давления и заинтересованности. Но я решила разобраться сама, уж больно дело было скользкое.

Она на секунду замолчала, перевела дыхание и посмотрела мне прямо в глаза:

— Захожу в комнату для допросов, смотрю на этого гада и в лоб ему заявляю: что ж ты, кусок дерьма, смертью старшего опера Малютина торгуешь? Совсем сбрендил, с честной судьи бабки вымогаешь?

Егоров тогда, помню, аж подпрыгнул на этом железном стульчике, хорошо, тот к полу приварен, не шелохнулся. Глазищи выкатил, лицо белее мела стало, и говорит он мне так искренне, вроде как, и врать даже не собирался…

И рассказывала она так, что я будто бы сам услышал слова Егорова:

— Не было у меня такого и в мыслях даже! Я никакими деньгами не торгуюсь, тем более убийством Лютого. Но кассета у меня есть, правда, снял я тогда всё. И стрелку эту видел, и момент, как его убили. Всё на плёнке, наглядно. Я и попросил адвоката своего, чтоб он договорился — надо же срок мне скостить и чтобы вы на условку вывели. А то сейчас кассету отдам — меня тут же порешат, в камере. Скажете, нет? Я же знаю, сколько влиятельных людей в этом замешано, мне тут и дня не прожить после этого. Если бы вышел на условку, сразу бы встал на лыжи — и в Сибирь куда-нибудь, на Дальний Восток. Растворился бы там, как дым…

Мне даже захотелось хорошенько помотать головой или, ещё лучше, стукнуть ею о стенку, прогоняя этот призрак.

Бабка же опять замолчала, смотря на нас тяжёлым взглядом. А потом со вздохом добавила:

— Убийство это, сам знаешь, резонансное было. Весь город на ушах стоял, Москва следаков прислала лучших, рыли землю, искали исполнителей и заказчиков… только не нашли никого. А потом трупы начали всплывать. Говорили, это убийца хвосты подчищает, своих же шестёрок валит, следы заметает…

Мотя вдруг осеклась, задумчиво нахмурилась и замолчала, словно что-то вспоминая, глядя мне прямо в глаза.

— Ну и что дальше было? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Кровь прилила к лицу: — Как это он снял? Он что, знал заранее, что и где произойдет?

— Точно знал, — жёстко сказала Мотя. — Послали его туда, кто-то влиятельный, кто знал заранее про стрелку, знал, что тебя убивать будут. Только вот не понять мне было, зачем им это на видео понадобилось? Видно, что-то задумали, козыри в рукаве держали до поры. Егоров отснял всё, спрятался в развалинах и сидел тихо, как мышь, ждал, пока всё закончится.

В голове у меня всё смешалось. Картинки замелькали одна за другой — и вдруг мелькнула мысль: может, этот материал как раз блогер и нарыл? А после его и грохнули?

За привет из девяностых.

— А дальше? Что с Егоровым-то стало потом? — спросил я, хотя прекрасно представлял, чем история закончилась.

— А что с ним стало… — старуха пожала плечами и горько усмехнулась. — Как это бывает, так и было. Дело у меня тогда внезапно забрали, другому судье передали. Егорову влепили по полной, четыре года в колонии общего режима. Прожил он там совсем недолго, сам знаешь.

Грач тихо кивнул, вставил:

— Туберкулёз… умер от тубика, да?

— Ну-ну, от тубика, конечно, — хмыкнула Мотя, криво усмехнувшись. — Версия удобная была для всех, чего уж.

— А почему ты тогда никому не сказала про эту кассету? — осторожно спросил я.

Она снова замолчала, чуть нахмурилась, поджала губы и вдруг глухо ответила:

— А кто бы мне тогда поверил? По первости я боялась рот открыть. Знала — стоит проговориться, Егорова сразу в колонии грохнут, моментально. Он же на зоне был, доступный, как это говорится, для любого криминального воздействия. А потом, когда уже думала что-то предпринять, меня саму быстренько турнули на пенсию. Нашли у меня якобы отклонения психические. Дескать, поехала я крышей от работы такой. А кто бы не поехал, мать их так, если столько лет с бандюками и убийцами дело иметь? Но нет, убрали как неудобную. Вот и дожила я здесь до того момента, когда ты сам ко мне заявился, с того света. Не зря всё это, Максим, не зря. Теперь, может, и правда всплывёт. Теперь, может, и кассета та найдётся…

Мотя сделала паузу, внимательно глядя в чашку, словно чайные листья могли ей что-то подсказать. Затем медленно отхлебнула чай и подняла глаза:

— Всё это время я жила только мыслью отомстить, — голос её дрогнул, стал хриплым. — И вот теперь ты вернулся. Я ведь знала, я всё время знала — ты вернёшься, Лютый. Ты ведь отомстишь за себя… За нас всех.

Бабка пытливо уставилась на меня, пытаясь заглянуть в самую душу, а потом вдруг понесла бред:

— Мне ведь ангелы говорили, приходили ночью, шептали: «Готовься, Мотя, придёт посланник на крылатом коне, принесёт справедливость и кару небесную». А в зеркалах огонь был, каждую ночь видела я его, как горят глаза твои.

Я напрягся. Все же Нина Герасимовна не в себе. Жаль… Грач смотрел на неё недоумённо, переводил взгляд на меня, потом обратно, пытаясь понять, что вообще происходит и когда всё это кончится. Я придвинулся к нему ближе, шепнул негромко:

— Нормально всё, брат. Мотя думает, что я Лютый. Пусть так считает. Нам главное — кассету раздобыть.

Грач чуть качнул головой, глаза его округлились:

— А кассета-то хоть есть? На самом деле…

Я пожал плечами и тихо ответил:

— Не знаю. Не найдём — не узнаем.

Грач задумчиво кивнул. Я посмотрел на него пристально и добавил:

— Но если есть — это наш шанс. Козырь против Валета. Война уже объявлена, мы под ударом, но и ему не дадим спокойно спать. Зароем с-суку…

Я со злости хлопнул кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули, а ложки звякнули о блюдца. Бабка резко вздрогнула и оборвала свой безумный бред, удивлённо и немного испуганно уставилась на нас, словно впервые заметила в своей кухне:

— Ой, Петя… Вася… — растерянно протянула она. — А вы тут чего делаете?

Я тихо вздохнул, переглянулся с Грачом и спокойно ответил:

— Мы же вас из оврага вытащили, баб Нин…

— Из оврага? — она нахмурилась, постучала себя пальцами по виску, словно пытаясь привести мысли в порядок. — Ох, память-то совсем уже дырявая… Ну точно, ведь вытащили же меня. То-то, я думаю, нога всё ноет. Так, может, чайку с медком хотите? Свежий медок у меня в подполе припасён…

Я чуть улыбнулся и показал глазами на стол, где уже стояли пустые чашки с недопитым чаем и миска с медом:

— Спасибо, баб Нин, мы уже откушали. Пора нам, дела. И вы больше по оврагам не ходите, лучше дома сидите. Я к вам ещё загляну как-нибудь, проведаю.

Она посмотрела на меня внимательно, прищурилась, потом покачала головой и махнула рукой:

— Вот спасибо тебе, уважил старую… Только лицо твоё больно знакомое мне, родное какое-то. Будто видела тебя уже где-то раньше. Да и ладно… Идите, не задерживайтесь, что вам здесь, со старухой. А мне тут ещё колесницу небесную встречать. Говорили же сегодня: небо откроется.

Я не ответил. Только переглянулся с Грачом, молча поднялся и направился к двери, стараясь не обращать внимания на то, как бабка снова тихо что-то бормочет себе под нос, смотря куда-то сквозь потолок, будто и вправду ждёт ту самую колесницу с ангелом мести.