Глава 20

Мобильник трезвонил прямо возле уха на тумбочке у кровати, противно и настойчиво, как дрель соседа в воскресенье утром. Я с трудом разлепил глаза. Голова была мутной и тяжелой, будто в ней остатки вчерашних приключений с закапыванием трупов крутились в бесконечном режиме повторного просмотра. Я не успел взять трубку, звонок сбросился.

Машка уже проснулась и, довольная, вовсю щебетала, размахивая перед моим носом своим смартфоном.

— Макс, прикинь, мне написал Веласкес фон Гламуро! — восторженно сообщила она, словно я должен был немедленно подпрыгнуть от счастья.

Я медленно сел на кровати, потёр переносицу, пытаясь разобраться, какого чёрта происходит.

— Кто тебе написал? Веласкес чего?

— Веласкес фон Гламуро, — серьёзно повторила Машка. — Ты что, не знаешь его? Да это же мега-крутой фотограф! Он знаменитый! Он рили культовый чувак!

Я фыркнул:

— Маш, с таким именем ему надо не фотки снимать, а в мексиканских сериалах играть.

Следачка надулась и скорчила недовольную рожицу.

— Вот ни фига ты не понимаешь, Макс! — она потрясла смартфоном. — Веласкес — реально звезда. Знаешь сколько у него подписчиков? Он даже был официальным фотографом инстаграмного фестиваля селфи в Дубае. А ещё знаешь, что? Он недавно делал фэшн-съемку для бьюти-блогерши, которую смотрит сам Кеша Белый. У него работы с сотнями тысяч лайков, и вообще, его фотки недавно выставлялись на модной выставке в каком-то лофте на Патриках. Там и Милохин лайкал его работы. Понимаешь вообще уровень, Макс?

Я посмотрел на Машку и снова устало вздохнул, чувствуя себя ещё более разбитым от её вдохновенного перечисления сомнительных достижений модного персонажа.

— Ну, если сам Кеша лайкал, то вопросов больше нет, — усмехнулся я. — Чего ему от тебя-то надо?

— Ну, он хочет поработать со мной! — она вскинула глаза, сияя от счастья. — Понимаешь, какая удача? Веласкес выбрал меня! Он увидел мои сторис, и вот… написал. Сказал, что у меня есть потенциал.

— Потенциал для чего? — чесал я за ухом, чувствуя себя древним и непросвещенным.

Маша громко фыркнула.

— Ну как для чего, Макс? Для карьеры фотомодели! Для чего же еще. Ты чего такой слоупок?

— Для модели ты не мелковата? Нет, я ж не спорю, — я бросил взгляд на её фигуру, усмехнулся одобрительно, — и ножки, и попка — всё при тебе, бесспорно. Только модели, по-моему, ростом повыше будут. Нет?

Машка вспыхнула довольной улыбкой, чуть плечами повела:

— Ой, Макс! Сейчас мини-киски в тренде. Ты отстал от жизни.

Я промолчал. Не знал даже, как реагировать: смеяться сейчас или горько расстроиться за судьбу человечества, с его любовью к этим инстасамкам и мини-кискам. Машка же, словно лик святой увидела на экране, вцепилась взглядом в телефон и быстро-быстро застучала пальцами по экрану.

— Ну всё, я ему написала! — ликующе сообщила Машка и тут же закрутилась по комнате, покачивая бёдрами и выделывая что-то среднее между ламбадой и тиктоковским шаффлом.

Получалось нелепо, но обаятельно. При этом она ничуть не стеснялась меня, нарочно распахивая полы короткого халатика и лукаво стреляя глазками. Вот же лиса, знает, как поддеть.

— Всё, иди уже, дай хоть глаза продрать, — хмыкнул я и несильно, но звонко шлёпнул её по попе. Ей, кажется, это даже понравилось.

Машка ойкнула, игриво прикусила губу и упорхнула на кухню. Я закрыл за ней дверь, взял телефон с тумбочки и сел обратно на кровать. На экране мигал пропущенный вызов от Кобры, и следом прилетело сообщение: «Срочно позвони».

Перезванивать я не стал, быстро набрал текстом в ответ: «Скоро буду, в сквере за отделом через полчаса. Тоже разговор есть». Всё-таки жить в этом информационном веке очень удобно.

Сходил в ванную, плеснул холодной водой в лицо, почистил зубы, наскоро закинул в себя бутерброд, сварганенный Машкой, и принялся одеваться.

— Ты куда это? — разочарованно протянула она из кухни. — Даже кофе не выпьешь?

— Некогда, Машуль, правда, — пожал я плечами, затягивая шнурки.

Она вышла из кухни, встала в дверях, явно расстроенная:

— Ты же на больничном, Макс… — надула губы она. — Люди на больничном вообще-то дома сидят. Я думала, Веласкес мне скоро ответит, хотела тебе его сообщение показать.

— Больничный — не отпуск, — хмыкнул я. — Это ты у нас в отпуске. С Веласкесом переписываешься…

— Стоп, а ты чего так тепло вырядился? — вдруг прищурилась Машка подозрительно. — Рубаха, футболка под ней ещё… Что за адепт многослойности…

А раньше бы сказали, что я, как дед, сто шуб напялил. Я махнул рукой и двинулся к двери.

— Погода нынче непонятная, вдруг продует. Всё нормально, не переживай.

Она, вроде, поверила, задумчиво кивнула и вернулась на кухню. Я вышел быстро, плотно прикрыл за собой дверь и незаметно ощупал пояс. Пистолет под рубашкой почти не выделялся. Если она ничего не заметила — значит, всё идёт как надо.

* * *

— Привет! — Кобра легко опустилась на лавочку рядом, чуть покосилась на меня с едва заметной улыбкой.

Рада была меня видеть, особенно после вчерашнего, когда я обстрелял ее бывшего и пригрел «Ниву».

— Привет, — ответил я, тоже слегка улыбнувшись ей в ответ и глядя ей прямо в глаза.

Оксана смотрела внимательно, словно читала мои мысли, и, чуть наклонив голову набок, вдруг спросила:

— Ты чего это такой загадочный с утра? Взгляд странный, будто что-то случилось?

Я аккуратно усмехнулся. От нее ничего не скроешь. Но я и не собирался. Сегодня расскажу ей кое-что. Она мой союзник, и пора вводить ее в курс дела.

— А ты? Тоже чего-то сообщить хочешь? — спокойно перебил я, не желая сразу открывать карты.

Она с удовлетворением кивнула и сразу перешла к делу, словно только и ждала, когда я задам встречный вопрос:

— А у нас сегодня с утра Морда шум поднял, представляешь? Кадровика Зуева прямо на планёрке отчихвостил. При всех приказал срочно тебя в розыск ко мне оформлять. И чтоб полиграф немедленно проходил, без очереди, а там запись на месяцы вперед. И на медкомиссию направление тебе дал, ну и на эти дурацкие психологические тесты. Все срочно. Я сама не пойму, чего это его вдруг ужалило.

— Ну, это же хорошо, — цокнул я.

— Конечно… Ты же с ним вчера вечером на берегу о чём-то перетёр, не? Он с утра носится, суетится, как будто у него пожар под задницей, не иначе.

Я пожал плечами и спокойно ответил:

— Был разговор, попросил его ускорить вопрос с моим переводом.

— Ускорить, говоришь? — она усмехнулась и качнула головой. — Да он Зуева с утра прямо при всех так отрихтовал, у кадровика уши аж багровые стали. Зуев начал сопротивляться, мол, нельзя тебя оформлять без твоего письменного согласия и рапорта, а ты же сейчас на больничном, и рапорта не можешь такие писать. Вот эту всё завёл, пластинку свою. А Семен Алексеевич сказал, чтобы задним числом рапорт накатали. Тот опять возражать, мол, задним нельзя, тогда вакансии не было еще. Морда — р-раз! — кулаком по столу грохнул и прямо так, дословно, говорит: «Хернёй не страдай, Зуев! Бери рапорт задним числом от Ярового, и немедленно оформляй! Шульгина в замы отдела, а его сразу старшим опером, и чтоб без всяких отмазок!» — Кобра сделала большие глаза: — Прикинь, как зашевелился!

— Старшим опером? Сразу? — усмехнулся я, искренне удивлённый таким раскладом. — Вот это поворот, конечно…

— Ага, — она улыбнулась хитро, подмигнув мне. — У тебя ведь ведомственное образование, формально всё законно. Зуев пытался бурчать что-то про какие-то твои тетрадки, которые ты ему не предоставил вовремя. Но Морда его быстро прижал, чтоб тот вообще не отсвечивал и помалкивал в тряпочку. Так что давай, Макс, заканчивай уже этот свой липовый больничный, и погнали работать. Дела сами себя не раскроют, а у нас их вагон и маленькая тележка. А ты тут прохлаждаешься.

Она замолчала и лукаво глянула снизу вверх, будто заранее знала, что возражений у меня никаких не будет.

— Оксан, я вышел на след убийцы блогера Харитонова, — сказал я тихо, глядя перед собой.

Она повела плечом:

— Чего? Какого убийцы? Ты о чём, Макс? Мы же его взяли. Это был Рябинин. Только сидит вместо него пока что бедолага-алкаш, безвинный, в СИЗО парится. Надо, кстати, доказательства собрать на Рябинина и…

Я покачал головой:

— Рябинин — исполнитель. Заказчик другой. И заказчик этот — Герман Вальков. Как мы с тобой и предполагали.

— Герман Сильвестрович Вальков? Да, помню, предполагали, но… это, капец, серьёзное обвинение. На него ничего нет, он меценат и кандидат в мэры с заоблачным рейтингом, чуть ли не святой сейчас. На кривой козе хер подъедешь.

Она скрестила руки и напряжённо повела плечами.

— Святые тоже не бессмертны, — хмыкнул я. — Блогер хотел слить на него компромат. Не свежий, но вполне актуальный. Старый, из девяностых. И знаешь, что ещё?

Я помолчал, пытаясь подобрать слова. Но Оксана почувствовала что-то не то и резко вскинула на меня глаза:

— Макс, давай уже, не тяни кота…

Я выдержал небольшую паузу и проговорил тихо, но отчетливо:

— Этот компромат связан с убийством Лютого.

Оксана замерла. Лицо стало напряженным, неподвижным, глаза вдруг сузились, на скулах выступили желваки. Она уставилась на меня немигающим взглядом, словно пыталась понять, шучу я или говорю всерьёз.

Наконец, губы дрогнули от едва сдерживаемой боли:

— Макс… — процедила она сквозь зубы, — не лезь туда. Лютого не трогай. Это другая история. Совсем другая…

— Нет, Окс. История та же самая, — сказал я уверенно. — Всё связано. Я тебе всё расскажу, ты поймёшь. Я вышел на след и кое-что раскопал.

Я рассказал ей всё: и про Егорова, и про Мотю, и про кассету. Умолчал лишь о вчерашних троих закопанных. Это пусть на моей совести останется. Если меня возьмут за эти трупы, начальник УГРО не должна быть в курсе. Лучше, чтобы её не зацепило, если стрелки начнут переводить.

Она замолчала, перевела дыхание.

— Значит, компромат на Валькова ещё с тех времён? — тихо спросила она.

— Именно. И это всё касается убийства Лютого. И твоего отца.

Оксана дёрнулась, будто от невидимой пощечины. Но не отвела взгляда, голос её дрогнул:

— Мой отец? Нет, Макс, он был бандитом… Потому и подох. Я не хочу о нем ничего слышать.

— Послушай, Оксана, я давно тебе хотел сказать. Твой отец был хорошим человеком. Он любил тебя.

— Откуда ты знаешь? — резко оборвала она, голос её был тихий, но при этом звенел как струна. — Ты не знаешь его. Я сама его не знала. Не успела узнать. Он связался с бандитами, и из-за этого я осталась сиротой. Никогда не прощу ему этого, слышишь? Никогда!

— Он был не тем, кем ты думаешь, Окс. Я же… кое-что нашёл во время расследования. Твой отец, Геныч, так его называл Лютый, был информатором. Понимаешь, он работал на ментов, на Лютого. Не на бандитов. Скрытно, негласно. Сама представь такой расклад — он погиб героем, за правду. Вместе с Лютым.

Она замерла, глядя на меня, глаза её стали влажными, зрачки расширились.

— Это… точно? — прошептала она сдавленно.

— Да, это правда. Мне сказал надёжный человек — Грач. Он тоже был осведомителем Лютого. Можешь сама у него спросить, если не веришь.

Ненадолго между нами повисло молчание. Просто у разных слов своя скорость, и мои теперь должны были приземлиться, осесть.

— Верю, Макс… верю, — её голос дрогнул, сорвался. Она говорила сквозь стиснутые зубы. По щеке медленно скатилась слеза. — Теперь всё сходится… Я вспомнила… Тот, кто убил отца, назвал его «крысой»… Точно! Как будто заново увидела всё. Пелена перед глазами исчезла, какой-то блок ушёл…

Она резко замолчала, будто захлебнулась словами. Взгляд её остекленел, словно снова смотрела куда-то в прошлое, в ту самую страшную ночь.

— Кто это был? — спросил я тихо, почти шёпотом.

Она повернула ко мне побелевшее, напряжённое лицо, и хрипло выдавила:

— Вальков… Это был Вальков! Я теперь помню его мерзкую рожу. Это он убил моего отца! Понимаешь, Макс⁈ Всю жизнь я ненавидела отца, винила его в том, что он связался с бандитами. Оказывается, ненавидеть надо было его убийцу… Будто только сейчас прозрела!

— Такое бывает, — спокойно кивнул я. — Память защищает нас от самых тяжёлых воспоминаний. Так проще выжить. Но теперь ты знаешь правду.

Она не ответила. Сидела на лавке молча, закусив губу, и смотрела куда-то внутрь себя. Плечи дрогнули. Вся её несокрушимая уверенность растаяла в одно мгновение, будто её сорвало стремительной волной, оставив незащищённой и беспомощной.

— Папа, как же… — прошептала Оксана, и голос её оборвался. — Прости…

Плечи её снова содрогнулись, она отвернулась, быстро и нервно смахнув слёзы ладонью. Мне стало не по себе — я привык видеть Кобру сильной, боевой, уверенной. А тут она была совсем близко — растерянная и сломленная, и казалась мне той самой маленькой девочкой, напуганной и потерянной.

Я придвинулся к ней, аккуратно прижал к себе, чувствуя, как мелко и напряжённо дрожат её плечи.

— Поплачь, — сказал я тихо. — Не держи в себе…

И она и правда заплакала, уткнувшись мне в плечо и цепляясь за рукав так отчаянно, будто боялась снова провалиться в ту давнюю, детскую ночь.

* * *

Я направился в городской суд. Кобра по-быстрому накидала от своего имени запрос на копию приговора по Егорову. Надо узнать, кто был тот ушлый адвокат, что торговался за кассету с судьёй Матюхиной.

Возможно, адвокат нас теперь и выведет на эту кассету. Или на заказчика. Я почти уверен: заказчик, тот, кто послал Егорова снимать моё убийство, и тот, кто меня подставил и слил, это один и тот же человек.

Настоящий, истинный враг. И совсем не Валет.

Кто-то другой, тихий, таинственный, может, даже незаметный. Возможно, он до сих пор живёт, здравствует, жирует где-то здесь, в этом времени. Мысли роем вились в голове, но пока ни к чему не приводили. Ладно, Дирижёр уже в земле, скоро туда же отправится Валет, а там и до остальных доберусь. Если они, конечно, есть.

Я вошёл в здание суда. Там на входе стоял судебный пристав-силовик— равнодушный и унылый, словно пенсия уже вчера наступила.

Показал ему корки. Он мельком глянул на удостоверение, кивнул на рамку:

— Оружие есть?

— Нет, — буркнул я. — Чистый, как ангел.

Пистолет я и правда оставил в «Ниве». Удобно всё-таки, когда есть колёса. Стал мобильнее, оперативнее. Это не пешком скакать по городу. Спасибо тебе, Антошенька!

Прошёл металлорамку и оказался в прохладном холле суда. Всё строго, официально и уныло: фикусы в пластиковых горшках, стенды с образцами заявлений, жалоб и каких-то инструкций, никем и никогда не читаемых. На скамейках томились люди с потерянными лицами, глядя в пол или в потолок. Зал заседаний слева, дверь в канцелярию — прямо напротив входа.

Я зашел в секретариат. Тесная комнатушка, душно, жарко. У окна молодая секретарша с длинными ресницами и глазами, усталыми от бумажек. Чуть в стороне, за столом побольше — постарше дама, в очках, стучит пальцами по клавишам, медленно и упорно, будто печатает приговор кому-то лично.

— Здравствуйте, — я выложил на стол перед молодой запрос Кобры, — уголовный розыск. Мне нужна копия приговора или дело по осужденному Егорову.

Девчонка мельком взглянула на бумагу, потом перевела на меня уставшие глаза, и, чуть морщась, произнесла без интереса:

— А какой год?

— Девяносто седьмой, — сказал я.

Она вскинула бровь, хмыкнула:

— Девяносто седьмой? Да вы что? Двадцать пять лет у нас хранятся дела по преступлениям тяжким и средней тяжести. А мелкие — и того меньше, лет десять. Если срок прошел — всё уничтожаем. Архивы не резиновые. Чем могу ещё помочь?

Я помолчал, прикидывая, за что зацепиться. И вспомнил, как Мотя говорила про этого адвоката — «Гуинплен». Прозвище такое дали за заячью губу, неудачно зашитую хирургами. Как я ни пытал Нину Герасимовну, так она и не вспомнила имени и фамилии этого ушлого защитника. Гуинплен и Гуинплен, и всё.

— Может, вы подскажете? — обратился я к пожилой женщине, которая не отрывалась от своей клавиатуры ни на каких посетителей. — Вы же здесь работали тогда, помните, наверное. Адвокат такой, по прозвищу Гуинплен, с заячьей губой.

Она впервые отвлеклась от клавиш, возмущённо глянула поверх очков:

— Мил человек, вы за кого меня принимаете? Мне всего сорок лет! Я что, динозавр, по-вашему, чтоб в те времена тут работать?

Молодая секретарша хихикнула, закрыв рот ладошкой, и тихо шепнула, склонившись ко мне через стол:

— Не любит она про возраст. Вообще-то ей гораздо больше сорока, но молодится.

Я кивнул, спрятав улыбку, и уже собирался уходить, как за перегородкой в канцелярии зашелестело, кто-то там шаркал ногами, стучал кружкой. Видно, чаи гоняют. Значит, есть ещё одна канцелярская душа за ширмой.

— Ладно, девочки, — сказал я, махнув рукой. — Спасибо.

— Да мы ж ничем не помогли, — пожала плечами молодая.

— И на этом спасибо, — я развернулся и пошёл к выходу.

* * *

Дверь канцелярии закрылась. Из-за перегородки вышел мужчина в летнем костюме, чуть полноватый, но вполне себе презентабельный, аккуратный, выглаженный, со своей этой вечной полуулыбкой «я-ж-добрый».

Это был Паук — следователь СК, Евгений Эдуардович Зыкин. С кружкой в руке, расслабленный, словно тут ему родное место.

— Спасибо, девочки, за чай, — протянул он медовым голосом, потягиваясь и зевая, будто ему немного скучно. — Кто это приходил? Только что, с запросом на Егорова?

— Да это из уголовного розыска из Заводского ОМВД, — ответила молодая.

— Ага, ясно, — кивнул он, задумчиво почёсывая переносицу. — Только голос у него незнакомый. Я всех ваших оперов в лицо знаю, а этот кто такой?

— Удостоверение показывал, — молодая канцелярша пожала плечами и чуть поджала губы. — Фамилию я не запомнила. Ярый какой-то, или Яростный…

Паук насторожился, сузил глаза:

— Яровой?

— Точно, Яровой, — закивала секретарша, спеша закончить диалог.

Паук медленно прикусил губу, задумался. Глаза стали озабоченными, напряжёнными. Похоже, он никак не мог взять в толк, чего это штабной лейтенант вдруг полез в старые дела, где копаться давно не принято, да ещё и выдает себя за сотрудника УГРО.

Но уже через секунду взгляд Паука просветлел, губы дрогнули довольной ухмылочкой, и стало ясно: он увидел в этом неожиданные возможности.

На лице Паука так и застыла довольная лыба.