Глава 6

Голос был до боли знакомый — тот самый, что звучал на ухо шепотом в полутьме, совсем рядом, и до этого, когда бокал вина звенел в её пальцах. Потому рука к пистолету даже не дёрнулась.

— Привет, — сказал я с нескрываемой улыбкой. — Неожиданно, конечно.

Алька обошла скамейку и села рядом. Бросила короткий взгляд по сторонам, поправила темные очки на переносице, потом сняла их вовсе — и посмотрела прямо, в упор. Лицо у неё было серьёзное, сосредоточенное, как у врача перед тем, как он объявит неутешительный диагноз.

— Почему неожиданно? — спросила она негромко.

В голосе какая-то тревога, будто боялась, что я не приду.

— Ну… — пожал я плечами. — Не знал, что это ты мне писала. Как-то слишком загадочно. Хоть бы в сообщении подписалась. Зачем тайны?

— Как — не знал? — брови чуть поднялись. — Ты же мой номер сохранил тогда. Помнишь?

Я нахмурился, напрягая память. Было дело. Она тогда с улыбкой, вроде, невзначай, продиктовала номер, а я его вбил — но не в контакты, а в заметки, кажется. А может, и вовсе не туда ткнул. Шайтан-телефон-то только осваиваю, настроек море, чёрт ногу сломит.

— Да?.. — протянул я. — Блин… значит, криво сохранил. Извини.

— Бывает, — повела она плечом, но немного надула губы.

Номера такой девушки вообще-то парни добиваться должны, а тут такая оказия.

— Так что случилось? — спросил я, чувствуя, как где-то внутри начинает ворочаться неприятное предчувствие.

Неспроста ведь Алька назначила встречу, как Штирлиц. Не просто какой-то загадочностью заманивает.

А она в ответ молча расстегнула сумочку. У неё была модная, под потертую кожу, с латунными вставками по краям — что-то среднее между современной вещью и предметом вычурного театрального реквизита. Из недр этого предмета для девичьих тайн она извлекла небольшой бумажный прямоугольник — фотокарточку.

— Вот, —и протянула мне.

Я взял снимок. И понял, что разговор только начинается.

— Чёрт… Откуда она у тебя? — пробормотал я, рассматривая фотку. На глянцевой поверхности — знакомое лицо, но как будто чуть чужое. На фотокарточке был я, точнее, тот самый Максим Яровой, каким он был год назад, только после выпуска из Академии. Лейтенантские погоны, форма немного мешковата, не по плечам. Неуверенная, почти ребяческая осанка, и та самая улыбка — будто натянутая, как у человека, который старается выглядеть круче и серьёзнее, чем он есть на самом деле. Худющий, будто после больницы. Шея длинная, тонкая, как у курёнка, подбородок острый, щеки ещё не обветрены настоящей службой.

Я машинально дотронулся до своей шеи — плотной, крепкой, с уже выраженными мышцами. Провёл ладонью по плечам — нормально так раздались. Стало приятно. Расту…

Фотография будто показывала не просто прошлое — а слабость, из которой я выбрался. Стало даже как-то не по себе: то ли из-за самого снимка, то ли из-за того, что кто-то его хранил, держал в руках, может, рассматривал.

— Это фото дал мне один опасный человек, — пробормотала рыжая и невольно оглянулась по сторонам.

— Аля… — я смотрел на неё внимательно, спокойно, но твёрдо. — Мы сейчас в шарады играть будем или всё-таки по делу поговорим? Если тебе угрожает опасность — говори. Разберёмся.

Я взял её за руку, сжал пальцы — не крепко, но так, чтобы она переключилась, вынырнула из своих мыслей, почувствовала: рядом есть тот, кто может помочь. Не просто выслушать, а защитить, если надо. Угроза — понятие скользкое, но то, как дрогнул её голос, как тревожно забегали глаза, не оставляло сомнений — она чего-то опасается.

— Это дал мне Вальков. Герман Сильвестрович, — выдохнула она наконец.

В голове будто вспыхнул фитиль. Всё нутро дернулось. «Что⁈» — кричало где-то глубоко, но снаружи я остался камнем. Не моргнул. Только коротко кивнул:

— Знаю этого персонажа. Мудак тот еще… А ты с ним что?

— Приходит на сеансы ко мне, гадать. Разбирается, как он сам говорит, в своей «заблудшей душе».

— Гадать? Серьезно? — я вскинул бровь.

Современный мир продолжал удивлять.

— Да, а что?

— Прости, я думал ты… ну, шарлатанка. Театр одного хитрого актёра, свечки, заклинания, дымок для атмосферы.

— Не совсем, — спокойно ответила она. — Конечно, я могу и вайба поддать — полумрак, шелест карт. Но это же не просто так примочки — это нужно, чтобы человек открылся. Чтобы чуть-чуть поверил. А дальше… дальше дело не в картах. Люди приходят ко мне не потому, что безоговорочно верят в магию. А потому, что им не с кем поговорить в современном муравейнике. Они хотят чуда, и я им его даю.

Она вздохнула, будто что-то вспоминая. Что-то, что смогла, изменила, исправила она сама. И продолжила:

— Настоящее гадание — это не просто фокусы. Это умение слушать и увидеть то, что человек не может или боится сказать вслух — и даже сам того не замечает. Я считываю его, ну… вот как ты — подозреваемого. По тебе ведь понятно, ты в своём деле мастер. А карты, они помогают — не больше, чем твоя интуиция. Я чувствую и подсказываю. Иногда, знаешь — выдергиваю человека с самого края. Всякое было…

Она говорила спокойно, уверенно и совершенно искренне. И я верил. Не в гадание и звёзды, а в то, что передо мной человек, который умеет разглядеть чужую боль и не шарахается от неё. А это уже редкость.

— Помогаешь людям? Ворожбой? Интересно… — задумчиво пробормотал я, поправляя рубаху так, чтобы пистолет не выпирал.

— Не совсем ворожбой, — ответила она. — Я по образованию-то психолог. Практиковала, вела приёмы, консультировала. Но конкуренция сейчас жёсткая, толком не пробьёшься. Все хотят что-то новенькое, особенное. Быстро и действенное. Чудо-пилюлю. А я со временем нашла свою нишу. Люди идут ко мне, когда не могут сказать вслух, что болит. Я говорю за них. Мол, карты велели, интуиция подсказала, высшие силы направляют — и они слышат. Иногда человек не может принять решение, а если оно будто «сверху» пришло — оно как-то легче. Ну… Так и живём.

— Неожиданно… — кивнул я, — ну, а что с Валетом… с Вальковым, то есть? Что ему надо было и откуда у него моя фотка?

— С ним? — она посмотрела в сторону, словно собираясь с мыслями. — С ним все непросто… Он вообще-то в состоянии хронического тревожного расстройства. Если говорить языком психологии, то с элементами параноидальной фиксации. Поведение типичное — контроль всего, гипербдительность, попытки обезопасить себя внешне, при этом внутри он уже не чувствует себя в безопасности. Он боится. Кого-то из своего прошлого. Имя не называет, но я это поняла по оговоркам, микровыражениям, реакции на определённые слова.

Она сделала паузу, посмотрела на меня внимательно:

— Когда я спросила его о молодости, о старых друзьях — он отшатнулся. Глаза ушли в сторону, сработал так называемый рефлекс избегания. Потом голос стал чуть глухим, а речь, можно сказать, скомкалась. Это и есть так называемые невербальные маркеры вытесненного страха. Словами он может отрицать, но тело помнит.

Она смотрела на меня очень серьёзно, но было заметно — всё ещё не знала, чего ждать.

— Значит, догоняют его, — тихо сказал я.

— Кто?

— Грехи, значит, сами нашли к нему тропинку. А что насчет фотки-то? Не томи уже…

— Так вот… — сказала она, поджав губы, — на последнем сеансе он достал это фото. Твоё. Положил перед собой и велел рассказать всё, что вижу, чувствую. Ни имени, ни деталей, просто: «расскажи, что скажешь об этом человеке». Макс… Мне кажется, он хочет убить тебя. Я не понимаю, почему. Ты же ему никак не мог…. Но мне действительно страшно за тебя.

Я нахмурился, задумался.

— А ты-то откуда знаешь, что он способен на убийство? Он же, вроде как, бизнесмен. Меценат. Почётный даритель детских площадок.

— Знаю… — Алька сжала пальцы, будто ей стало зябко. — В словах оговаривается, потом отмахивается — мол, «не слушай, чепуха», «сам не знаю, что сказал». Но я слышу. Макс, он не просто предприниматель. Он опасный. Он бандит, самый настоящий… Что у тебя с ним? Почему он именно твое фото вытащил?

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Как бы так выкрутиться-то, вот задачка.

— Ты сама сказала — бандит. А я, как ни крути, мент. Вот тебе и связка. Мы с ним по разные стороны. Только ты это между нами держи. Понимаешь ведь, кто он сейчас — фигура значимая. И в городе, и в области. Связи, деньги, влияние. А закон, что дышло… А правда… — я усмехнулся криво, — правда не всегда совпадает с тем, что написано в уголовном кодексе. Кодекс не гора, его подвинуть можно. Если есть бабки, как у Валькова.

Я не пугал её. Должна понять, девочка взрослая.

— Да, — кивнула она медленно. — Понимаю.

— А дальше что? Ну то есть, что ты ему нагадала про меня? — спросил я, глядя внимательно.

— Ничего, — пожала плечами Алька. — Сказала, что карты устали. Якобы, у них, как у людей, тоже есть предел. Я ему посоветовала прийти в другой раз. Ну а потом, уже после, решила тебе написать.

— А почему посчитала, что тебя могут прослушивать?

Я вспомнил, как она отказалась от звонка.

— Сам посуди… Едва я с тобой познакомилась, как буквально на следующий день именно о тебе начал спрашивать Вальков. Будто следил за мной… Не знаю, может ли он прослушивать, хватит ли рычагов. Я наверное, надумываю, но всё равно решила не рисковать и встретиться лично. Без созвона. На всякий.

Она вопросительно посмотрела на меня — мол, ты как думаешь?

— Правильно сделала, — кивнул я. — Осторожность ещё никому не вредила. Хотя уверен, тебе ничто не угрожает. Скорее всего — просто совпало. Правда, я в совпадения не особенно верю.

— Там не совсем совпало, — тихо сказала она и прикусила губу.

— В каком смысле?

— Я немного… подогрела его тревожность, — она бросила взгляд на меня, быстрый, почти извиняющийся. — Понимаешь, когда он говорил о некой тени из прошлого, при каждом упоминании у него менялся голос — я это просекла. Рука левая дергалась, пальцы сжимались, взгляд уплывал в сторону. Это несложно заметить, если знаешь, что искать. Значит, есть тревожность на определенный триггер. Я это увидела… и решила немного надавить. Чуть-чуть подтолкнуть. Усилить тревогу — не в плохом смысле. Просто, чтобы вытянуть из него больше. Иногда страх — лучший проводник к правде.

— Хитро… Но зачем? Не понял… — удивлённо посмотрел я на неё.

Рыжая на секунду потупила взгляд, но тут же вскинула подбородок.

— Потому что он платит щедро. Один из самых выгодных моих клиентов. И в последний раз, когда я разложила карты, сказала ему одну фразу: «Он тебя найдёт. У него в руках правда. И она сильнее, чем твои деньги».

Звучало неплохо. Очень даже хорошо звучало. Я посмотрел на гадалку с прищуром.

— Ну, правильно сказала, — кивнул я. — Удачный ход, крепкая формулировка. Впечатляет.

— В том-то и дело, Макс, — тихо проговорила Алька, теребя пальцами пуговицу своей блузки, будто собиралась с духом. — Я этого не придумывала. Я… это ясно увидела.

Я усмехнулся, пытаясь разрядить нарастающее напряжение, хотя по позвоночнику будто кто-то провёл ледяным коготком.

— Ты же сама говоришь, что психолог, а не… Как ты могла… увидеть?

— Сама не знаю… У меня вообще-то бабушка гадала. И прабабушка. По материнской линии. Наверное, поэтому я всё это так легко придумала. То есть… Я, конечно, никогда во всё это не верила, во все эти ведьмины присказки. Научно мыслила — гештальт, когнитивка, нарративный подход, нейро-лингвистическое программирование — вот на чём основана моя работа. Всё, что можно потрогать, объяснить, разложить по полочкам. Я просто создала образ — театральный, чуть с налётом мистики, чтобы клиенту было комфортнее раскрыться. И вдруг… это. И главное, вижу чётко, как сейчас вижу тебя. Без расплывчатых образов, без догадок. Меня прямо проняло. Словно это не моё было. Словно кто-то через меня сказал. Представляешь?

Аля Бобр замолчала.

— Дар, думаешь, проявился? — скептически свёл брови я, глядя на неё с недоверием, вперемешку с интересом.

— Не веришь? — спросила она негромко, с какой-то осторожной надеждой, будто мой ответ — это не просто чьё-то мнение.

Я вздохнул, отвёл взгляд, посмотрел на растрескавшийся асфальт у лавочки, на чей-то забытый самокат у дерева и сказал спокойно:

— Не знаю… Но и не опровергаю. После всего, что со мной произошло — теперь, пожалуй, могу поверить во что угодно.

Сказал ей, будто самому себе. Прямо из души.

— А… что произошло? — выдохнула Аля.

— Да так, ерунда, не важно, — тут же отмахнулся я.

Всё, забыли. Не стану же я ей говорить, что реально переместился из прошлого.

— А ты точно тот, за кого себя выдаёшь, Макс? — вдруг уставилась зелёными глазищами на меня Алька. Будто ведьма-гадалка хочет разглядеть насквозь.

— Я тот, кто в удостоверении… Мент — он и в Африке мент, — отшутился я. — А если хочешь помочь — нагадай-ка этому Валькову кое-что интересное… Когда там он придёт на следующий сеанс?

А у самого возникла шальная мысль — подкараулить его там и грохнуть. Хотя нет, так просто не выйдет — наверняка он с охраной. И осторожный, гад. Особенно в свете последних событий и после того, как я его головорезов, Ибрагима и Мишеньку, отправил в гости к каракатицам Кусто.

— Не знаю, когда приедет, — пожала плечами Алька. — Он стал осторожен. Звонит всегда буквально за пять минут — «я еду». Если меня нет дома, то говорит, что потом приедет. И может на следующий день или через два позвонить. Без записи, в общем. Он у меня как ВИП.

— Ясно… Тогда скажи ему следующее, — и я стал рассказывать Альке, что ей поведать Валькову на следующем сеансе.

* * *

— Алло, ну как ты там, курортница?

— Макс, привет! — отозвалась Оксана. По голосу сразу понял: Кобра улыбается. — Задолбалась тут загорать, на работу хочу… Как там Шульгин в моём кресле?

— Тупит помаленьку, — хмыкнул я.

— Кто бы сомневался, — удовлетворённо выдохнула Кобра.

— Я вот, что подумал… Надо тебя вытаскивать с отдыха. А то, глядишь, задвинут тебя по-тихой с начальника.

— Сама уже беспокоюсь, — голос её стал серьёзнее. — Не зря ведь так усердно меня «реабилитируют». Тесты какие-то дебильные тут решаю у психолога. «А часто вам кажется, что вы забыли выключить утюг?» или «Слышите ли вы голоса в голове?»… «Верно ли утверждение, что большинство людей — мудаки?» Представляешь? На гниль разводят.

— Тесты — они такие, да… Ври, как Мюнхгаузен. Только аккуратно — там, знаешь, вопросы-ловушки есть. По ним и смотрят, врёшь ты или нет. Шкала лжи называется. Главное — не отвечать так, будто хочешь понравиться. Они это сразу считывают.

Кобра звучно фыркнула.

— Да знаю я их, эти долбанные вопросики-ловушки, ага. Типа: «Верно ли, что вы всегда переходите улицу только на зелёный?» Ха! Или: «Я всегда говорю правду». Развод для зеленых ППСников. Нет таких людей — идеальных, которые бы всегда только на зеленый переходили, всю жизнь. А вот ты-то откуда про ловушки знаешь?

— Всё это в сети уже есть, — уклончиво ответил я, хотя на самом деле вспоминал другое.

После каждой стрельбы на поражение — когда оружие применял, когда бандюка укладывал — нас таскали на обязательное тестирование. Мол, проверить: не поехала ли крыша, не понравилось ли убивать. Психолог у нас тогда была одна — молодая, незамужняя и почти красивая. Мы с ней как-то после караоке оказались у неё на квартире. Сам не понял как… Видимо, не напелся. Тогда, лежа в постели и дымя цигаркой, она разоткровенничалась и рассказала, как эти тесты устроены, где ловушки, на что смотрят, где подставы. Так, по секрету. Я её секреты не выдал. Так, только самых близких сослуживцев потихоньку инструктировал перед очередным тестированием. А теперь — более четверти века минуло. Не считается секретом.

Вопросы в тестах, конечно, могли измениться. Но это и неважно — суть осталась та же.

— Как сам-то? — поинтересовалась Кобра, голос у неё был бодрый, но с лёгкой ноткой усталости от реабилитационных режимов, йоги и прочих обезжиренных котлет на пару.

— На больничном, — коротко ответил я.

— Ого, что случилось?

— Воспаление хитрости… Так надо. Но не по телефону это.

— Ясно, — отозвалась она с усмешкой. — Счастливо тебе поболеть тогда.

— И тебе… Пока.

Чуть было не добавил «целую» — то ли по привычке, то ли из вежливости. Сам не понял. Хорошо, что вовремя прикусил язык.

* * *

Вот эта улица, вот этот дом, — протянул я вполголоса, словно песню, глядя на дорогу через лобовое стекло.

Грач сидел за рулём своего внедорожника, под глазом у него темнел свежий фингал, неуклюже замазанный тональником. Смотрелось это не как маскировка, а как попытка скрыть огнетушитель за салфеткой.

— Адрес Егорова, — кивнул он, останавливая машину чуть поодаль от старого трёхэтажного деревянного дома.

Дом без балконов, с почерневшими от времени и давно не дымящими печными трубами. Таких строений в городе осталось с гулькин нос. Снести его обещали ещё лет пятнадцать назад, но всё никак — жильцов кормят завтраками, а люди всё ждут своих мифических новых квартир. Обещанного, как водится, три года ждут. А здесь — уже все пятнадцать.

— Я пошёл, — бросил Грач, толкая дверцу.

— Погоди, — остановил я и скептически оглядел его с ног до головы. — Сотри свой тональный. Пусть уж фингал светится. Так правдивее. И очки темные сними — не пляж, не модный показ. Не забывай, ты бывший сиделец, а не Антонио Бандерас.

— Ха! Сиделец… Ну, это когда было? Люди ведь меняются. Я, между прочим, реально изменился, — пробурчал он.

— Ну да. Только вот фингал у тебя не от философских размышлений.

— Да мужика одного с лестницы пришлось спустить, — буркнул Грач, щурясь на солнце. — Пришёл, понимаешь, жену из «Круга Солнца» забирать.

— Спустил? — я поднял бровь.

— Ну да… Только он успел заехать. Под глазом вот память осталась.

— А жену чего, в плен взял? — хмыкнул я, нахмурившись.

— Да ну их… Какие, на фиг, пленницы? У меня всё добровольно, сам понимаешь. Думаешь, я им головы дурю?

— Ну, не без того, — усмехнулся я.

— Нет, Макс, ты не так смотришь. Я им не лапшу вешаю, я им надежду даю. Вот смотри… У одной муж — алкаш с запоями, у другой — «карьерист», на работе по пятнадцать часов и телефон вечно вне зоны, у третьей — просто пустота в душе, будто рядом никто и не живёт. У четвёртой — послеродовая депрессия, а муж как был на стороне, так и остался. Она вымоталась и не знает, где взять силы. Ну а отдушина человеку нужна. Надо же где-то говорить о своём, по-настоящему. Верить. Плакать. Раскрываться. В социуме, бляха, где тебя все видеть рады.

— Ого, — присвистнул я. — Я думал, ты шарлатан просто. Доишь их.

И сам споткнулся на полуслове. Где-то я это недавно уже говорил…

— А кто не доит, Макс? — с улыбкой прищурился Грач. — Только я хоть по-честному. Мзду не вымогаю. Сами приносят. Кто сколько может — от души. Нуждающиеся-то ко мне и не ходят. Все ж при бабле. И я им по уму, а вернее — из лишнего умствования как раз и выдёргиваю. И не в деньгах дело. Они после моих встреч начинают дышать. Понимаешь? Им легче становится. Потому что у нас — не просто треп. Надо открываться, надо чувствовать. Даже телом — мы ведь не просто сидим и философствуем, у нас и танцы, и практики дыхания, и женские круги. А где ещё найдёшь общество, где они почувствуют, что не одни?

Я задумался. Лил он сладко, и протяжно.

Грач хлопнул меня по плечу:

— Ха! Чего грузанулся!

— Да так, чуть к тебе в секту не захотел вступить. Хе-хе…

— Не секта у меня, Макс, — Грач поднял палец. — А остров. Для тех, кто тонет.

— Понял, не дурак, — кивнул я. — Был бы дурак, не понял. Всё, давай, иди, удачи…

Грач выбрался из машины неспешно, с ленцой, будто матрос на палубе, что пережил не один шторм. Походка вразвалочку, взгляд блуждающий — играет образ закоренелого сидельца мастерски. Сейчас это был уже не гуру и не проводник Солнца, а обычный «дядя, закурить не найдётся». Мастер перевоплощений, что тут сказать.

Но не прошло и двух минут, как вернулся обратно. Постучал по капоту.

— Закрыто, — сообщил, почесывая макушку, где сквозь крашеные волосы проглядывала седина на корнях.

— Дома нет? — предположил я.

— Давно нет, — пожал плечами. — Там в почтовом ящике уже такая стопка бумаг, что скоро крышку сорвёт. Сам понимаешь, люди старой закалки к бумажкам всегда трепетно относились. Значит, давно никого.

— Странно… — пробормотал я, вылезая из машины. — А ну-ка пошли, глянем.

Одним из надёжнейших источников информации всегда были бабушки у подъезда. Бдительные, глазастые, язык, как рация на общем канале. У этого дома тоже нашлись две, не у самого входа, а в обшарпанной беседке под потрескавшимся поликарбонатом. Сидели, щурясь на солнце, спорили с жаром — кажется, про льготы на проезд и новые цены на лекарства. Спор шёл оживлённый, с перекрёстными воспоминаниями о том, как раньше было, и как теперь — «никакого порядка».

— Добрый день, дамы, — приветливо кивнул Грач, подходя ближе.

На нём — льняная рубашка, расстёгнутая почти до солнечного сплетения, откуда выглядывала загорелая грудь. Джигурда, блин, да и только.

— Здрасьте-мордасьте, — хмыкнула одна из бабушек, сдвинув очки на кончик носа и смерив его взглядом. — Опять, небось, пылесосы свои втюхивать будете? Али посуду чудо-германскую?

— Ты что, Петровна? — осадила ее подруга. — Память отшибло? Пылесосники уже лет как пятнадцать не шастают. Это, наверное, за выборы пришли агитировать.

— Не угадали, — улыбнулся я, вступив в переговоры. — Полиция, — и сверкнул корочками, не раскрывая. — Подскажите, в квартире Егоровых кто-нибудь живёт?

— Полиция, значит? — переспросила Петровна, прищурившись, снова поправила очки и уставилась в упор. — Больно молодой. Вот раньше мильцанёр по улице идёт — видно сразу, форма, выправка. А сейчас — тьфу! Али девка, али постовой недоросль, не разберёшь.

— Не бухти, Петровна, — отмахнулась вторая. — Парень-то складный, плечистый. Совсем на девку не похож.

— Так я ж не про него, я про вообще… А что до Егоровых — так нет уже никого.

— А когда будут? — осторожно уточнил я, почувствовав, что контакт установлен.

— Никогда, сынок, — перекрестилась бабка и потупила взгляд. — Отмучилась старая. Всё сыночка своего ждала, Андрюшеньку, всё твердила — «вот придёт из тюрьмы, я блинчиков ему напеку, борща сварю». А он… больше двадцати лет как в застенках помер. Непутёвый был. А она, бедная, до последнего всё ждала.

Ясно. Но вопросы у меня ещё не кончились.

— А квартира? Кто там теперь?

— Да никто. Стоит запертая. Говорят, делить её будут, но родня где-то по заграницам. Вроде как, в Европию уехали, чтоб она провалилась вместе с ихней Америкой. Стервятники, одним словом — всё как всегда.

— Спасибо, дамы, — кивнул я и, уже по-современному, добавил: — Хорошего дня вам.

Почему так сказал, сам не понял. Чуток покоробило даже, чужое это для меня выражение.

— Гляди-ка, вежливый какой, — заохали бабульки почти хором. — Прямо не полицай, а продавец из Эльдарады.

Мы отошли от беседки и вернулись к машине. Грач бросил на меня взгляд, в котором уже блеснула та самая, знакомая с девяностых, озорная искра — запахло авантюрой.

— Ну и что делать будем? — с нарочитым безразличием протянул он, но глаза у него всё поблескивали.

— Вскрывать хату, — не стал я юлить. — Ночью. Подойдём тихо, аккуратно. Отожмём дверь фомкой, обыщем.

— Фомка? Кхе-кхе… А между прочим, перед тобой один из лучших медвежатников. Бывших, конечно. Но сам знаешь — руки помнят.

— А отмычки, инструменты, или что там у тебя — остались? Или теперь только свечи да мантры?

— А как же, — усмехнулся он.

Наклонился, открыл бардачок, достал с виду обычную автомобильную аптечку. Пластиковый бокс с красным крестом. Щёлк — крышка открылась. Внутри аккуратно разложены крючочки, кривой пинцет, какие-то хитрые загогулины с плоским стержнем. Отмычки разных сортов, в общем.

— Всегда с собой, — гордо сказал Грач, будто показывал грамоту за особые заслуги. — Вдруг пригодится.

— Промышляешь? — неодобрительно вскинул я бровь, все-таки я мент, а не разбойник.

— В завязке, сам знаешь… — развел руками Грач. — Но привычка — вторая натура. Эти же инструменты, как мои вторые руки. Как-то спокойнее с ними.

— Пошли, — скомандовал я.

Мы не стали ждать, незаметно для бабулек проскочили в подъезд. Нашли нужную квартиру с обшарпанной железной дверью.

Грач с видом знатока осмотрел замок:

— Да тут механизм «аблой»… Как два Круга об асфальт. Сейчас.

Поковырялся, повозился. Щёлк, щёлк.

— Готово, — улыбнулся он, распахивая дверь. — Помнят руки, помнят…

Мы вошли.

— Тише, — прошептал я, прикрыв дверь.

И тут же взглядом уперся в беспорядок. Не просто бардак — а все буквально вверх дном.

— Твою мать, это что? — удивился Грач, пряча отмычки в карман.

— Будто обыск проводили, да ещё очень топорно и наспех, — отозвался я.

Как вдруг на кухне что-то брякнуло. Громко.

— Там кто-то есть! — крикнул Грач, а я уже рванул на кухню, выдергивая пистолет из-под рубахи.