Глава 15

Это оказался не пол — скрытый, огромный люк, с пустотой под ним, уходящей куда-то под землю. Створки раздвинулись мгновенно, как только лже-смотрительница нажала на спрятанную за иконой кнопку. Мы провалились вниз, не успев ухватиться ни за что, хотя бы и за стены.

Лететь пришлось недолго, метра два-три, но удар получался ощутимый. Все мы грохнулись на что-то гулкое и железное, эхо прокатилось по низу. Я скривился, ухватился за локоть. Тут же над головой металлический потолок со скрежетом сомкнулся — и наступила темнота, хоть глаз выколи.

— Сука… это что, бункер? — застонал Мордюков, шипя от боли. — Ногу отшиб, мать его…

Рядом в полутьме взвыл Чанчиков:

— Они… они напали! На сотрудников полиции! Это… это же теракт! Это покушение! Нас же сейчас искать будут, да? Макс, скажи, что будут! Нас же найдут? Нас вытащат?.. Ой-о-о…

— Чанчиков! — шикнул я, резко обрывая его истерику. — Закрой пасть, пожалуйста.

Он заморгал, захлебнулся собственным возмущением и сел, зажав руки между коленями. В тесноте слышалось только его хриплое пыхтение.

— Все живы? — спросил я. — Оксана! Ты как?

— Я в порядке, — отозвалась она.

Я нащупал пистолет, который при падении отлетел в сторону, сжал его в ладони.

— Семен Алексеевич! Есть зажигалка? — спросил я.

— Есть, — буркнул он и, поршуршав в кармане, чиркнул.

Вспыхнул огонёк, и на несколько секунд стены вокруг ожили.

Железо. Гладкие стены, потолок и пол — всё из металла, квадратное помещение, будто куб. Абсолютно пустое.

— Такое я только в фильмах ужасов видела, — пробормотала Кобра, держа пистолет наготове.

Она, в отличие от остальных, будто бы и вообще не падала: стояла твёрдо и пружинисто, взгляд пробегал тут и там, охватывая все углы.

Я почти на ощупь пошёл вдоль стен. Стучал костяшками пальцев. Глухой, тяжёлый отзвук. Сталь — минимум толщиной с палец.

— Мышеловка, бл*дь… — выдохнул Мордюков. — Как мы так сюда угодили? Они что, специально западню на нас строили?

— Не думаю, — сказал я. — Скорее всего, это ловушка для незваных гостей. Для таких, как мы, которые нагрянули нежданно.

— М-да? А на хрена здесь ловушка? — Мордюков пнул ботинком по полу, металл гулко ответил. — Чего прятать-то?

— В этом и вопрос. Здесь что-то кроется, — тихо сказала Оксана. — Эта «база отдыха» сверху — одна бутафория. Они прикрывают что-то серьёзное.

— Вот где мы, значит, — Мордюков поднял глаза. — Под землёй, как кроты…

— Ох, твою маковку, — застонал Чанчиков. — И зачем я с вами поехал? Сейчас бы сидел у себя на опорнике да принимал заявления о краже банок из погреба. И в ус не дул.

— Чанчиков! — резко бросил Мордюков. — Ты офицер или кто?

— Извините, Семён Алексеевич, — вякнул тот. — Но мне за такие финты не доплачивают. Я всего лишь участковый. Моё дело — материалы собирать да отказные писать. А не бандюков задерживать.

— Ты, прежде всего, сотрудник полиции, — отрезал Мордюков. — И если надо, будешь задерживать… Хотя толку с тебя… Воин, бл*дь…

— Дозадерживались мы уже, — не выдержал Чанчиков, голос его сорвался на визг, металлическое эхо резануло по ушам. — Они нас сюда не просто так скинули. Они нас убьют! Им не нужны свидетели, неужели вы этого не понимаете!

— Ай! — вскрикнул Мордюков, выронив зажигалку. Металл корпуса, нагревшись, успел обжечь ему пальцы. Огонёк мигнул и погас. Снова темнота.

— Слышите? — вдруг сказала Кобра.

— Что? — насторожился Мордюков.

— Шипит что-то…

Мы дружно прислушались.

— Да, тоже слышу, — подтвердил я.

— Я ничего не слышу! — гундел Чанчиков. — Что у вас там?

Слух у меня всегда был цепкий. И у Оксаны тоже. Мы первыми уловили этот звук — тонкий присвист, будто воздух пробивается через форсунку. И не ошиблись.

Запах пошёл горьковатый, прогорклый какой-то, или химический. Не пойму…

Звук усилился, запах тоже.

— Они пускают сюда газ, — сказал я. — Ложитесь на пол! Снимайте что-нибудь, дышите через тряпку!

— Это… это газовая камера⁈ — захрипел от ужаса Чанчиков и послушно бухнулся на железо первым.

Мы в полной темноте кашляли, прижимались к полу, прикрывали рты и нос. Но газ опускался вниз вместе с нами. Звонкое шипение давило на уши. Веки тяжелели, тянуло в сон. Голова дурнела, мысли замедлились.

— Нельзя спать… не спать! — шептал я себе, нащупал плечо Оксаны, тряс его. — Оксана, держись! Не спи…

Она не ответила. Я потрогал: голова у неё бессильно упала набок.

— Чёрт… — подумал я. — Неужели конец?

Я как мог старался держать глаза открытыми, но скоро они закрылись сами собою. И я провалился куда-то. Глубоко… Очень глубоко.

Умер? Нет. Очнулся резко. Будто проснулся. Был уже в другом месте. Интересном и знакомом.

* * *

Из репродуктора эхом гнусавил голос железнодорожного диспетчера. Что говорит — не разобрать. Видимо, их специально набирают на работу с такой раскатистой невнятной дикцией.

Я стоял на перроне железнодорожного вокзала, и первое, что почувствовал — запах печных труб, сырости и жареного теста. Осень перекатывала по земле опавшие листья, но вместе с ними налетал и первый снег, колючими подтаявшими осколками он ложился на плечи, на старомодные шапки снующих людей, таял и снова превращался в грязь под ногами.

Люди суетились, как всегда на вокзале: кто-то проталкивался вперёд с узлами, клетчатыми баулами и сумками, кто-то стоял с детьми, укутанными в пёстрые китайские куртки. Дутики, на ногах — те самые нелепые сапоги на липучках, что продавались на каждом рынке.

Перрон жил своей жизнью. Вокзал — знакомый, но… тот, старый. Облупившиеся стены, сквозняки из покосившихся дверей. Порепанный плакат с лозунгом «Голосуй или проиграешь!» и блеклая физиономия Ельцина, приклеенная к кирпичной стене на уровне глаз. Рядом облезлый ларёк с надписью «Пресса», где на самом деле продавали всё подряд: от семечек в бумажных кулёчках до дешёвых батареек.

Бабушка в шерстяной шали, скрючившись от холода, держала перед собой таз с горячими пирожками. Пар поднимался, смешиваясь с запахом вокзального креозота. Чуть поодаль другая женщина на ящике продавала сигареты. «Беломор», «Прима», «Мальборо» поштучно, кому как по карману.

Из железных киосков с выгоревшей краской и дощечками, приколоченными вместо стёкол, играла музыка. Хриплые динамики надрывались: «А я бамбук, пустой бамбук, я московский пустой бамбук…»

Я смотрел на всё это и понимал — я в девяностых.

Мое время… Когда люди ещё ходили без телефонов, а слова «челнок» и «деревянные» были частью повседневной жизни. Только что провалился в бункер, и тут вдруг… Сильно провалился. Глубоко. В эпоху девяностых, пахнущую вокзальными пирожками, дешевым табаком и соком из порошка в пакетике.

Я ошарашенно озирался, пытаясь понять, что происходит. Голоса людей на перроне сливались в единый гул, не разлепить.

Как же так?

— Что с тобой, Макс? — спросила Аня.

Молоденькая, ладненькая, в старом пальтишке, с пухлым чемоданом у ног. Её глаза… большие, такие бездонные, словно могли утянуть в себя целиком. Еще эти губы, я их помнил — они целовали меня не раз.

И тут накатила, как волна, память. Я вспомнил. Ноябрь девяносто шестого. До моей гибели осталось буквально несколько месяцев. А это наша с ней последняя встреча здесь, на Новознаменском железнодорожном вокзале. Я провожал её в Москву. И больше мы не виделись. Никогда.

Я почему-то быстро принял эту реальность, будто… будто шагнул в сон. Всё вокруг было настоящим, но в то же время словно не со мной происходило. Я будто смотрел на себя со стороны.

Корткая дубленка-пилот, модная, но уже изрядно вышарканная, потёртые джинсы. Руки крепкие, с тонкой печаткой из серебра на пальце. Под курткой, в скрытой кобуре прощупывался пистолет.

Это был Лютый. Это был я.

— Всё нормально? — повторила Аня, прижавшись ко мне, ее пальчики легли мне на грудь, пытаясь пробиться сквозь дубленку к сердцу. — Ты даже не обнимешь меня на прощание?

Я не знал, что делать. Стоял, будто окаменел. А потом все вспомнил. Обида. Злость. Тихая ярость.

— Ну не знаю, Ань, — выдохнул я. — Ты меня бросаешь ради работы.

— Макс, мы это сто раз обсуждали. — тихо сказала она, в голосе сквозило упрямство и глубокая грусть одновременно. — Ты же знаешь… Я не могу остаться здесь. Мне предложили должность в Москве. Хорошая зарплата, жилье. Это наш шанс.

— Наш? — переспросил я. — Моё место здесь.

— Я всё равно надеюсь, что ты бросишь свою ментовку и приедешь ко мне. В Москву. Я там устроюсь, обживусь. И мы снова будем вместе. Я не хочу быть без тебя… Ты…

— Нет, дорогая. Так дела не делаются, — сказал я. Но слова отдавались в голове чужим голосом, будто говорил не я. Хотя это, конечно, был я. — Я никогда не перееду в Москву.

— Надеюсь, что переедешь, — улыбнулась она. — Когда узнаешь всю правду.

— Какую ещё правду? — нахмурился я.

Аня прижалась сильнее. Я почувствовал её тепло — родное, близкое. Рука сама поднялась и обняла её.

— Ну вот, так лучше, — сказала она, улыбнулась и быстро чмокнула меня в губы. — Я всё равно тебя люблю.

Но пока она вглядывалась в моё лицо, улыбка стала меркнуть.

— А ты почему молчишь? — спросила она, глядя прямо в глаза. — Ты любишь меня?

— Какую ещё правду я узнаю? — повторил я вопрос, игнорируя её слова.

— Я не могу тебе сказать, Макс… — голос Ани прозвучал грустно и натянуто, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Я… всё написала.

— Что ты написала? — пробурчал я недовольно.

Как же её понять? Мы действительно обсуждали всё уже много раз, десятки, кругами. И теперь ещё какая-то правда?

— Увидишь в почтовом ящике. Там записка от меня.

— Ань, мы что, малолетки? — я усмехнулся, но без всякой радости. — Записками обмениваться? Такое только в школе бывает.

— Нет… поверь, я не могу сейчас. Не могу сказать. Я всё написала там. Ты прочитай пожалуйсту, прошу…

— А мне и так всё ясно, — отрезал я. — Должность, карьера, Москва, новые возможности. Зачем тебе какой-то опер из Новознаменска, которому зарплату месяцами задерживают?

— Не говори так, — Аня чуть отстранилась, взгляд её, тревожный и болезненный, метался туда и сюда. — Ты же знаешь, что это не так.

— А как тогда, Аня? Как? — сказал я жестко. — Ты уезжаешь и точка. Все остальное — всего лишь предлог, отговорки. Ладно… Нам было зашибись вместе. Но все когда-то заканчивается. Взрослые люди, да? Все понимаю.

— Это не так, Макс…

— Граждане, заходим! — громко и противно прогнусавила проводница, выглянув из вагона. — Поезд отправляется. Провожающих прошу покинуть вагон!

— Ну… всё, мне пора, — Аня взяла чемодан.

— Подожди, — я достал из внутреннего кармана пачку денег, протянул ей.

— Зачем? — нахмурилась она. — У меня есть.

— Знаю я, как у тебя «есть». Не рассказывай. Но ты не думай… Просто я не могу отпускать тебя вот так, налегке. Не чужие люди.

Она, наконец, глянула, что именно я ей протягиваю, щеки зарделись. Зеленые баксы.

— Откуда у тебя столько?

— Неважно. На квартиру нам копил. Но, видно, не пригодится. Не нужна теперь нам квартира. А мне одному и моей конуры хватит.

— Жестокий ты, Макс, — у неё блеснули слёзы.

— Я жестокий? — пальцы сжались в кулак. — А кто остаётся здесь? Я. Ты уезжаешь. Так что давай, утри услезы… Поезд отправляется. Это твой выбор, Анюта.

— Конечно, — прошептала она. — Я не могла иначе…

— Бери деньги.

— Не могу.

— Бери. Ты же знаешь, я не отстану.

Она вздохнула, взяла, положила в сумочку. Как будто и не для себя, отстраненным странным жестом.

— В сумку не клади, — сказал я. — Сумма слишком большая, щипачи вытащат.

Открыл портфель, достал старую пластинку в обложке.

— Спрячь вот сюда.

— Что это?

— Да хлам какой-то, произнёс тот, кто был мной.

— Это же «Битлз»… — выдохнула Аня, прочитав надпись на потертом картоне. — Какой же хлам?

— По мне, так — хлам. Я в этих штуках не разбираюсь. И людям в поездах на такое тоже плевать. Никто не будет искать бабки в пластинке.

Я сложил деньги в упаковку пластинки, резким движением сунул ей в руки.

— Вот. Положишь в чемодан. Если даже кто полезет, никому в голову не придёт стырить твой «Битлз».

— Спасибо, Макс, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я тебя люблю.

— Пока, — нарочито ровно сказал я и закинул её чемодан в вагон.

— Ты… даже не поцелуешь меня на прощание? — пробормотала она, отступая к ступенькам и смотря на меня с печалью и надеждой.

— Да вон уже… поезд отправляется, — отвернулся я.

— Граждане, заходим, заходим! — торопила проводница, рукой оттесняя меня в сторону.

На душе скребли кошки, но Лютый — парень не такой. Если женщина решила уехать, значит, она больше не его женщина. Это её дело.

Что ж… один я не останусь, но всё равно внутри было паршиво. Я развернулся и зашагал прочь по перрону, не оглядываясь.

И не видел, как Аня смотрела мне вслед до последнего. Пока двери вагона не захлопнулись, так что её слёзы смешивались с колючим снегом, летевшим в лицо.

* * *

Толпа на перроне уже рассеивалась, когда ко мне кинулся бомбила в видавшей виды куртке и облезлом пыжике из советских времен на голове.

— Земеля! Брат! — загремел он, заметив во мне жирного клиента. — Куда тебе? Домой? По городу?

Я всмотрелся. Вовчик. Когда-то пацаном бегал по дворам, потом таксовал на своей «девятке».

— Максим Сергеевич? — он замер, потом расплылся в улыбке. — Да ладно! Не узнал вас, извиняйте! Вы ж мне тогда помогли, помните? Когда гопники меня в подворотне обчистили. Уф… Бесплатно вас довезу, Максим Сергеевич!

— Пофиг, — ответил я коротко. — Поехали домой.

У бордюра стояла «девятка», сияла в свете фонарей вишневой краской и блатной тонировкой. Я сел внутрь, хлопнул дверью.

— Провожали кого-то? — осторожно спросил Вовчик, поворачивая ключ в замке.

— Слушай, включи музыку, — махнул я рукой.

— А, понимаю, — кивнул он. — Неприятности… Ничего, сейчас до дома довезу. А можем по пути в магазин заскочить. Я проставлюсь. Все же помогли тогда. С меня пузырь. Водка ж, она как терапия — от всех неприятностей. По себе знаю.

— Давай в твой магазин, — согласился я.

Мы далеко не отъехали, остановились возле небольшого здания у железнодорожного вокзала. Первый этаж весь в вывесках — каждая кричала яркими красками, как умела: ателье «Светлана», парикмахерская «Людмила», «Комиссионный магазин», видеопрокат «Восток». На глаза даже попалась старая, выцветшая и потрескавшаяся надпись «Куплю ваучеры», давно переставшая быть актуальной. Видно, так никто и не удосужился снять.

В воздухе тянуло жареными семечками и холодным железом дверей, а в витринах отражалась эпоха — со всеми её ларьками, кричащими вывесками и верой в то, что вот ещё чуть-чуть — и завтра станет легче.

Таксист нырнул в дверь под вывеской «Продукты круглосуточно». Через некоторое время вернулся и, довольный, втиснулся на водительское сиденье, хлопнул дверцей так, что вся «девятка» дрогнула.

— Максим Сергеевич, это вам, — он протянул хрустящий пакет.

Внутри бутылка водки и ещё что-то, шуршащее.

— Что ты там нагрёб?

— А, это ж закуска лучшая, — оживился он. — Знаю, вы любите домашние пельмешки.

— Домашние? — хмыкнул я. — Домашнего-то давно уже нет.

— Ну, понятно, — не смутился Вовчик. — У нас эти так называются. Магазинные, конечно. Сегодня акция: «Купи два кулька и собери кошку». Ха-ха!

Я не смеялся. Лишь бросил:

— Газуй давай.

— Да-да, конечно, — он завёл двигатель.

Хрустнула неисправная коробка передач, сдвинулась пластиковая «розочка» под плексигласом на набалдашнике.

Машина тронулась, на панели бульдожка-кивун качал башкой в такт музыке. Из дребезжащих динамиков хрипловатый голос Цоя выводил: «Доброе утро, последний герой…»

Мы выехали на улицу и тут же нарвались на гаишника. Жезл, жест рукой.

— Ох, менты-козлы… Спрятались как, а! — прошипел Вовчик, но тут же спохватился: — Ой, Максим Сергеевич, простите, это ж не про вас. Но вы же знаете, курица не птица… ГАИ не милиция… ха-ха…

Он полез в бардачок за документами, но я остановил:

— Не надо.

Вышел из машины, показал ксиву сержанту. Тот кивнул, мол, проезжайте.

Вернулся, взял пакет, вынул водку, протянул гаишнику:

— Вечером после смены выпьешь.

Тот растерянно уставился на меня.

— Да бери, бери. Работа у вас собачья. Мерзнете, вот и погреешься.

Я сел обратно в машину. Захлопнул дверь. Вовчик выдохнул:

— Максим Сергеевич, это же я вам, от души…

— Вова, мне в ночь на работу, — сказал я. — А за пельмешки спасибо.

Доехав до дома, я побыстрее вышел из машины.

— До свидания, Максим Сергеевич! — прокричал вслед мне бомбила. — Супруге привет.

Нет у меня супруги, подумал я, но вслух за спину лишь бросил:

— Бывай. Коробку почини.

Вошёл в старый подъезд. Воняло кошками и крысиным хвостом. На стене нацарапано ножичком: «Ленка шалава». Нажал на закопченную и оплавленную кнопку лифта и вдруг вспомнил про записку.

Вернулся к почтовым ящикам. Мой был распухший, набитый рекламными буклетами и счетами. Среди этого вороха — сложенный вчетверо клетчатый листок. Я вытащил его. От бумаги пахло духами Ани. На сгибе — след её губ, красная помада.

Я разорвал записку. Смял обрывки и швырнул на пол. Внутренний голос назойливо прошептал: «Не читай. Ушла — так ушла. Уехала — так уехала».

И тут я вспомнил… Да. Именно так я и поступил тогда… В прошлой жизни. Разорвал и выбросил записку, так и не прочитав. А что сейчас?

Почему я снова здесь и проживаю эти минуты заново? Почему? Неужели для того, чтобы просто повторить всё заново, каждое слово, каждый жест? Или…

Рука сама потянулась к полу.

Я торопливо собрал обрывки, сунул в карман. Снова вызвал лифт, поднялся. На двери, обитой дерматином, мелом было выведено: «Мусор». Я только хмыкнул, стёр рукавом.

— Опять Петька балуется… уши оторву, по самые гланды, — привычно пробормотал я, снова повторяя сам за собой.

Открыл дверь, вошёл. Не снимая куртки и ботинок, протопал на кухню, включил свет. Достал обрывки, разложил на столе. Стал складывать пазл из клетчатого листа, пахнущего духами Ани.

Я собрал обрывки, аккуратно сложил их на столе и стал читать. Буквы были мелкие, убористые.

'Макс, мой родной.

Ты, наверное, думаешь, что я уехала строить карьеру. Но это неправда. Я уехала ради нас. Ради тебя. Ради того, кого ты ещё не видел… ради нашего ребёнка.

Да, Макс… я беременна. Я должна была сказать тебе раньше, но не смогла. Я же знаю, какой ты упрямый. Если бы узнал, ты бы ни за что не отпустил меня. Правда? Схватил бы за руку, за шкирку — и оставил здесь, в Новознаменске. Но так нельзя, здесь нет будущего для малыша. Ты всегда на работе, тебя нет дома, и я понимаю, что твоя служба для тебя — всё. Но с ребенком среди этих новостей, задержек зарплаты и твоих постоянных рисков… я не смогу. Я не смогу растить его, ожидая беды каждый день.

В Москве будет по-другому. Там есть медицина, связи, там люди, которые помогут. Там я смогу спокойно родить, уйти в декрет с нормальной должности, знать, что завтра у ребёнка будет молоко, крыша, будущее. А здесь — только страх и выживание.

Прости, что молчала. У нас будет сын… или дочь. Я не знаю. Нет, внутри знаю — сын. И я хочу, чтобы он был похож на тебя. Чтобы в нём была твоя сила, твоя прямота, твоя несгибаемость, даже если она как огонь жжёт.

Прости меня, Макс. Я не сказала, потому что знаю — ты бы не отпустил. Но я не предательница. Это шаг ради нас, ради семьи, ради жизни нашего ребёнка. Я верю, что когда-нибудь всё образуется. Я верю, что ты приедешь. Уже скоро. И тогда мы вместе выберем ему имя. И, может быть, тогда ты поймёшь, что работа — это не всё.

Что твоя жизнь — это мы. Правда?

Я люблю тебя. Всегда. Даже если сейчас ты думаешь обратное.

Аня.'

Сердце стучало в висках. На меня будто вылили ушат ледяной воды. Я стоял, уставившись в обрывки собранной записки, и не мог пошевелиться. Дыхание сперло, грудь будто затянуло железным обручем. У меня… у меня будет ребёнок. Нет — уже есть. Есть!

Я снова вспомнил, что сюда я лишь вернулся, что я… Если там, в будущем, я жив, значит, он уже давно родился! Здесь же… здесь только слова на бумаге, запах её духов и отпечаток губ.

Первым желанием было рвануть на вокзал. Догнать, успеть, вырвать её из поезда, утащить обратно. Но я понимал — поезд давно ушёл. Ну а если первым же составом до Москвы?

Может быть, чтобы изменить будущее, не нужно туда переноситься? Может, нужно вернуться и сделать всё правильно?

Я рванул к выходу, но ноги будто налились свинцом. Сделал шаг, другой — и силы пропали. Голос застрял в глотке, ругнуться я не смог, только захрипел. Повернулся к двери, но даже выйти из кухни не сумел. Я просто не мог этого сделать.

Что за чертовщина⁈

Ноги запутались, я упал. Голова с глухим ударом легла на холодный линолеум. В висках молотком застучало.

— Твою мать… что за херня… — пробормотал я, не в силах подняться. — У меня будет сын. У меня сын…

Я повторял это, как заклинание, будто от моих слов что-то могло измениться, если только я не забуду их, если буду повторять.

— Эк его нахлобучило, — донёсся голос Мордюкова, гулкий, словно из колодца. — Максим, очнись.

Я чувствовал, что кто-то трясёт меня за плечи.

— Максим! — теперь голос был другой, звонкий, женский.

Это была Кобра.

Я рывком открыл глаза и увидел — я лежу не на линолеуме в своей кухне. Подо мной холодный бетон. Над головой тусклая лампа, стены серые, влажные. Вместо двери — решётка.

Надо мной склонились Кобра и Мордюков. Я — Лютый, и я — Яровой.

— Фух, — выдохнул Семён Алексеевич. — Напугал, бляха! Живой. Сами чуть копыта не отбросили, но ты, видать, больше всех надышался этой гадостью.

Я с трудом приподнялся на локтях, губы сами прошептали:

— Где мой сын?

— Чего? — удивленно уставился на меня Мордюков. — Какой еще сын?..