Глава 17

Нет, я и не надеялся, что препарат сработает мгновенно. Чудес не бывает, и умом я это понимал. Но должен был попробовать. Ведь Шульгин… Шульгин тогда стал совсем другим человеком, словно сбросил свою кожу и вышел наружу зверем, которого никто в нём раньше не видел. Он рвал всё на своём пути. И я хотел — нет, я был обязан — стать им. Иначе отсюда не выбраться. Обычный Максим в этой западне не протянет. Ему не хватит сил.

Я верил, что препарат высвобождает скрытые резервы организма. Пробуждает то, что обычно спит. Только у меня этих резервов — не один, а два. Один — мой, человеческий, тот, что в Новознаменске живёт и дышит. Второй — Лютого, того, кем я был когда-то — и чью жизнь я так и не дожил до конца. Макс и Лютый. В одном теле. Значит, сила и выносливость тоже должны стать двойными.

Так? Не знаю…

Эти мысли пронеслись в голове со скоростью звука, я едва успевал их ловить. Но чем дальше, тем сильнее накатывало чувство, что я допустил ошибку. Жестокую, непоправимую. Сердце вдруг забилось чаще. Удары сливались в сплошной гул, будто в груди барабанили десятки молотов. В висках грохотало так, что голова готова была разорваться изнутри. Лоб вспыхнул, кровь гнала жар к лицу, глаза заслезились.

— Что с тобой, Макс⁈ — обеспокоенно выкрикнула Кобра, хватая меня за руку. — Максим!

Я хотел подбодрить Оксану, сказать, что всё нормально, что я в порядке. Но язык будто прирос к нёбу, слова застряли в горле. Вместо человеческой речи вырвался только сиплый хрип.

Вот черт… Передоз…

И тут накатила волна — меня затрясло в ознобе, который в секунду парализовал всё тело. Казалось, что меня бьют судороги и каждая мышца сокращается отдельно, а кости скрипят под нагрузкой. По ощущениям — будто через меня прогнали тысячевольтовый разряд тока.

Но в тот же момент я понял: снаружи ничего не происходит. Моё тело оставалось неподвижным. Хотя меня будто всего поджарили внутри… А потом и вовсе тело обмякло, я потерял контроль и медленно сполз на пол.

— Максим! Максим! — слышался голос Оксаны, но он будто пробивался ко мне сквозь толщу воды или издалека, из глубины мутного колодца.

С каждым ударом моего внезапно уставшего сердца её крик звучал всё глуше и глуше. Я пытался ответить, хотел крикнуть, что жив, но во рту было сухо, а горло сжалось, словно на нём уже затягивали удавку.

И в голову врезалась одна мысль: неужели это конец? Неужели я просчитался, и этот шаг был моей ошибкой? Роковой и последней…

— Прости, Оксана… — подумал я, но так и не смог произнести это вслух.

Потому что провалился в сплошную черноту.

* * *

Ландер с недоумением, а потом и с явным удивлением наблюдал, как Яровой, казалось, сжавший зубы и пытавшийся держаться, вдруг рухнул без чувств на холодный бетон. Притворяется? Нет, никакой игры он не увидел. Неподдельный и резкий обморок, падение с глухим ударом, и Максим остался лежать неподвижно, распластавшись на полу клетки.

Его напарница — начальник уголовного розыска — не сдержала испуга. В её глазах мелькнула паника, и Ландер понял, что это не розыгрыш или хитрый трюк. Это настоящая неудача. Его неудача… Как ученого.

— Не везёт, так не везёт… — прошептал он себе под нос и махнул рукой автоматчикам.

— Вытащите тело, — приказал он уже громко.

Один из боевиков отомкнул замок. В ту же секунду Кобра рванулась вперёд, как пружина, вцепилась в автомат, пытаясь вырвать его из рук первого конвоира. Металл скрежетнул, пальцы её побелели от напряжения.

Второй успел среагировать — приклад с хрустом врезался ей в плечо, и Коробова отлетела вглубь камеры. Вскрикнула от боли, но уже через мгновение вновь поднялась, глаза горели, лицо перекосила злость. Она метнулась вперёд снова, как разъярённая тигрица.

— Без глупостей, — холодно, но громко произнёс Ландер. — Ещё шаг, и вы отправитесь следом за ним.

Он кивнул в сторону бездыханного тела ее друга. Автоматчики грубо подхватили и выволокли наружу молодого полицейского Максима Ярового, словно выбросив на помойку мешок.

— Вслед за ним, — повторил профессор, и слова эти прозвучали как приговор.

— Что с ним⁈ — кричала Кобра, срывая голос. — Скажите, что с ним⁈ Он жив⁈

Клетка уже была заперта. Тело Максима вытащили в коридор и бросили прямо на бетон. Ландер подошёл, медленно присел на корточки, как врач у постели больного. Пальцами пощупал пульс на сонной артерии, задержался там секунду, потом коснулся лба, оттянул веко, посмотрел на зрачок.

— Он мёртв, — безжалостно произнёс профессор. — В этом нет никаких сомнений.

— Ты врёшь, мудак! — закричала Кобра, бросаясь на решётку. — Хреновый ты профессор! Он не мог умереть!

— К сожалению… — проговорил Ландер, и на этот раз в его тоне действительно мелькнула тень сожаления. — К сожалению, я надеялся, что он станет моим лучшим испытуемым, особым экземпляром. Но так часто бывает. Скорее всего, анафилактический шок.

Он поднялся, отряхнул колени, словно вёл речь не о человеке, а о лабораторной крысе.

— В его организме возникла гиперергическая реакция на введённое вещество. Иммунная система восприняла препарат как чужеродный агент и включила каскад защитных реакций. Массовый выброс гистамина, спазм гладкой мускулатуры, резкое падение артериального давления. Отёк дыхательных путей. По сути — его собственный организм уничтожил себя изнутри.

Профессор произнёс всё это почти лекционным тоном, размышляя вслух, а вовсе не для Кобры. Он достал диктофон из кармана и стал записывать:

— Испытуемый тринадцать дробь семь… Передозировка препарата… Для одних организмов вещество становится катализатором скрытых резервов, для других — смертельным ядом. Это вопрос индивидуальной восприимчивости. Нужно скорректировать первичную дозу.

— Замолчи! — закричала Кобра, сжав руками прутья решётки. — Замолчи, тварь! Я не верю! Он жив!

— Уберите тело, на кремацию, — сухо распорядился Ландер.

Услышав эти слова, пленница словно лишилась стержня, будто кто-то выдернул из неё душу. Она обессиленно сползла вниз, держась за холодные прутья клетки, и тихо зарыдала. Плечи её вздрагивали, пальцы скребли сталь решётки, слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки.

— Ну-ну, барышня, — с сухой усмешкой проговорил Ландер, наклонив голову набок, едва тело Макса уволокли. — В нашей работе всегда есть издержки. Кто-то становится неудачным экспериментом, кто-то — тем, на что изначально даже не рассчитываешь.

Он сделал шаг ближе, упёрся руками в поручни медицинского столика и продолжил почти ласковым тоном:

— Но вы… вы показали себя с лучшей стороны. Первую дозу препарата вы перенесли великолепно. И при этом сохранили человеческие эмоции. Это редкость. Я думаю, у вас неплохое будущее в моей лаборатории.

— Мразь ты… — выдохнула Оксана, едва слышно. — Тварь.

Ландер только ухмыльнулся, словно наслаждаясь её бессилием.

— Ничего, — сказал он почти шёпотом. — Скоро вы станете более покладистой. А после моих сеансов гипноза и вовсе забудете свою старую личность. Забудете все эти тягостные привязанности, эти человеческие эмоции, которые сейчас вас мучают. Раздирают. Делают слабой.

Он поправил очки, голос его стал чуть громче:

— Вы будете жить только ради одного. Ради новой дозы. Ради того, чтобы стать сильнее. Ради того, чтобы стать тем, кем вы никогда бы не смогли стать без моей помощи. Человеком будущего. Я бы даже сказал… больше, чем человеком.

В глазах его полыхнул огонь.

* * *

Я умер.

Нет.

Или да.

Я и раньше умирал. Почти. Потому и понял сразу — вот оно. Потому что вокруг ничего нет. Это даже не темнота. Просто пустота. Абсолютное «ничто».

Но какого лешего я еще способен думать? Размышляю? Значит, я есть. Значит, сознание ещё держится.

И вдруг — стоп.

Что это?

Твою мать… неужели?

Свет.

Серьёзно? Свет в конце тоннеля?

Господи… если ты меня слышишь, если ты существуешь, что это? Но ведь что бы я сейчас ни говорил — это ничего не изменит.

И я пошёл к этому свету.

Ощутил вокруг лишь аморфную сгустившуюся черноту. Темнота будто спрессовалась в конус, и в самом его конце мерцало пятно. Оно не горело и не тлело. Просто белое скопление, сгусток — то ли света, то ли тумана.

Я шёл к нему. Как? Ногами? Не знаю. Не чувствовал шага, будто парил. Но всё же двигался, потому что свет становился ближе. И вдруг движение стало трудным, словно дорога пошла в гору.

Я посмотрел вниз — ничего. Ни ног, ни земли. Всё заволокло темнотой и туманом. Всё неясно и неопределённо.

Я упорно двигался, но невидимый наклон становился всё круче. Вот я уже сорвался на колени. Перешёл на четвереньки. Карабкался, цеплялся пальцами за пустоту. Ногти скрежетали о невидимую поверхность, а я сам не понимал, за что держусь.

Но знал одно — назад нельзя. Если я сорвусь в бездну, в эту чёрную пустоту — всё. Там не будет света. Уже никогда.

И потому я карабкался. Тянулся вперёд, туда, где брезжил этот белый сгусток, единственное, что оставалось реальным.

Я шёл. Я полз. Я цеплялся за ничто. Я готов был двигаться вперёд каждой отдельной клеткой. Не сдавался.

Потому что знал: если отпущу — пропаду навсегда.

И вот я застыл. Боялся пошевелиться — казалось, стоит мне сдвинуться хоть на сантиметр, оторвать пальцы от этой невидимой опоры, и я непременно сорвусь вниз. Я чувствовал, что висел, будто на вертикальной стене, которая не существовала ни для глаз, ни для рук. Вокруг — оглушающая пустота, такая тишина, что звенело в ушах.

Я завис между небом и землёй, или… чем же?.. Как это ещё назвать, твою мать?

Надо было что-то делать. Я поднял руку, протянул её вперёд, стараясь зацепиться пальцами, чтобы продвинуться ещё хоть немного. Но в тот же миг почувствовал, как тело моё медленно, неумолимо начинает отрываться от опоры, которой, может, и не было вовсе. Ещё доля секунды — и я полечу в пустоту.

И вдруг чья-то рука ухватила мои пальцы. Ладонь крепко держала меня и тянула наверх. Я вцепился в неё из последних сил, как в спасительную соломинку. Держи, держи! Не исчезай. Подтянулся, помогая второй рукой, ногами, карабкался изо всех сил.

— Давай, Макс… давай! — услышал я голос сверху.

Почему этот голос показался таким знакомым? В тот миг, когда я понял, кто говорит, по спине пробежал холод — ледяной, мёртвый холод. Я узнал говорившего.

Этот человек вытащил меня на свет.

Я очутился на твёрдой поверхности. Вокруг рассеивался молочный туман — без начала и конца. Свет здесь был повсюду — он не исходил от конкретного источника, а просто всё пространство было залито мягким сиянием. Вроде бы, светло, а в то же время пусто. Нет ничего — только сплошная белизна, словно мир был стёрт и оставлен чистым листом.

И в этой светлой пустоте меня облекло странное спокойствие. Глубокая тишина без звуков и шорохов. И странное ощущение, что всё, что было прежде, потеряло значение.

Я стоял там. Я попал туда.

А передо мной стоял он — как ни в чём не бывало, будто все предательства и вся кровь, что пролилась по его вине, были лишь дурным сном. Лёгкая, еле заметная улыбка тронула его губы, и от этого у меня внутри что-то неприятно сжалось.

Мой старый друг. Мой новый враг. Один из моих убийц.

— Ну что, Макс, — проговорил Палыч и даже похлопал меня по плечу, по старой памяти, так, как когда-то после удачных дел. — Ты тоже, смотрю, ко мне собрался.

— Мы… где? — спросил я, глядя прямо ему в глаза.

— А то ты не знаешь, — усмехнулся он. — Ты же умный, Максим Сергеевич, всё понимаешь.

Голос его звучал буднично, будто мы встретились в коридоре отдела, а не здесь, где мир был соткан из иного.

— Как там работа? Что новенького? — продолжил он.

— Тебе правда это интересно? — холодно спросил я.

— Ну, ты не поверишь, но я скучаю по нашей работе, — сказал он, и в голосе проскользнула странная тоска.

— По нашей? — переспросил я с сарказмом.

— А что тебя удивляет, Макс? — улыбка медленно сползла с лица.

— Потому что всё, что было наше, ты, Палыч, похерил, — сказал я жёстко.

Он замолчал, вздохнул, и в глазах его сверкнула непоказная тяжелая грусть.

— Ты меня, Макс, прости, — протянул он уже без всякой улыбки, и голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Я… я предатель. Но, знаешь… мне хочется, чтобы ты меня простил.

Я громко хмыкнул, глядя на него.

— Я же тогда тебе ещё сказал, что не могу этого сделать. Помнишь? В нашу последнюю с тобой встречу.

— Помню… — тихо проговорил Палыч, с усилием выдавливая из себя слова. — Но… я себя наказал. Во имя искупления. Тогда, сразу же после нашей последней встречи.

— Во имя искупления? — я прищурился, пристально глядя ему в глаза. — Неужели?.. Нет, Палыч. Ты сделал это во имя себя.

Я шагнул ближе, и голос мой стал жёстким.

— Ты знал, что круг вокруг тебя сужается, что капкан вот-вот захлопнется. Ты видел, что я подобрался слишком близко. Ты понимал, что выхода у тебя больше нет. И ты бы не пережил такого позора — старый опер, полковник милиции, отставной офицер, чтобы тебя поставили в один ряд с урками и бандитами. Ты предпочёл уйти, пока ещё мог сам выбирать, а не когда за тебя решат другие. И это совсем не искупление…

— Не надо, Макс… — замотал головой Палыч. В его голосе звучала мольба, в глазах стояла какая-то обречённость. — Нет, ты не прав. Я… да, я хотел… и не хотел. Я запутался. А сейчас я хочу только одного — чтобы ты меня простил… Ты сможешь это сделать?

— Нет, — покачал я головой. — Извини, мой бывший друг. Но я тебя не прощаю.

Слова повисли в тишине, тяжёлые, как камни над пропастью, и между нами снова выросла та стена, что когда-то почти рухнула вместе с грохотом выстрела.

— Что ж… — Палыч вздохнул, и на лице отразилась вся его усталость, но он постарался согнать её. — Имеешь на то право… Ну хоть расскажи старому боевому товарищу, чем сейчас живёшь, каким делом занимаешься.

— Не думаю, — отрезал я. — Не думаю, что тебе можно доверять.

— Но я же здесь, а они — там, — кивнул он куда-то в сторону и даже улыбнулся. — Ты же понимаешь, что теперь я ничего не смогу сделать. Даже если захочу.

— Скажем так… Я ищу Инженера, — сказал я.

— Кто это? — удивился Палыч, и в его голосе впервые за разговор прорезался интерес.

— Не знаю, — признался я. — Но такого преступника нам с тобой не попадалось никогда. Это не человек. Это монстр. Умный, хитрый, как гидра, запустившая свои щупальца во все структуры. Он везде, понимаешь?

Палыч прищурился, покачал головой.

— Макс… — сказал он тихо. — Ты не там ищешь.

— В каком смысле?

— То, что ты ищешь, — внутри тебя, — голос его стал почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. — Запомни: то, что ты ищешь, внутри тебя.

— Что за херню ты городишь? — шагнул я к нему. — Что это значит?

Он только улыбнулся в ответ, словно и так сказал больше, чем хотел.

— Ну ты же умный, Макс. Ты должен понять. И должен меня простить.

— Нет, — я покачал головой. — Я тебя не прощаю.

— Жаль, — проговорил Палыч, и в его голосе в этот раз не было ни злости, ни издёвки, только какая-то тихая обречённость.

— Что — жаль? — насторожился я. — Что это значит? Говори!

— То, что тебе пока рано сюда, — неожиданно ответил он. — Ведь ты меня ещё не простил.

Я хотел что-то возразить, но не успел. Палыч вдруг весь напружинился и резко толкнул меня в грудь. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что я даже не смог среагировать — лишь попытался поднять руки, но толчок оказался слишком сильным.

Я потерял равновесие, завалился на спину. Полетел вниз.

И сразу понял — я безвозвратно проваливаюсь в тот самый тоннель, из которого недавно еле выбрался. Из которого меня, лишеннного последних сил, вытянула рука Палыча.

Теперь же он сам столкнул меня туда.

Я ухнул вниз. Долго ли падал — не знаю. Высоко ли было — тоже не скажу. Но всё произошло быстро, слишком быстро. Мелькнула чернота, закружился туман, и вдруг я с размаху ударился о что-то холодное и твердое.

Тело отозвалось тупой болью, а через миг я почувствовал жгучее тепло. Нет, не тепло — это был огонь. Огонь у моих ног. Адское пламя, оно охватило подошвы, обожгло кожу, поползло выше.

— Вот ты сука, Палыч… — пронеслось в голове. — Столкнул меня в преисподнюю.

Я открыл глаза, повернул голову — и понял, что это вовсе не преисподняя, не ад, а что-то куда страшнее и реальнее. Я лежал на бетонном полу, чувствовал холод и сырость сквозь одежду. Надо мной тянулся, будто бесконечный, высокий потолок с железными балками, сбоку же вырастали стены из серого бетона.

И в центре — огромная печь. Шипит пламенем из множества горелок. Ноги печёт. Достает жар до меня. Вот почему я подумал, что очутился в аду.

Возле печи управлялся здоровенный детина в замасленном фартуке, рукава рубахи закатаны по локоть. Массивные руки, будто из камня, ловко двигали металлический стол на полозьях, как игрушку. Он был равнодушен, лицо его ничего не выражало. Только тупая сосредоточенность на движениях, как у мясника за разделкой туш.

Я попытался осмотреться, насколько это было возможно, но тело почти не слушалось. И вот голову удалось повернуть, и тут же понял, что не один. В стороне, в луже собственной крови, распластался участковый. Чуть дальше, с лицом белым как мел, неподвижно лежал Мордюков. «Я умер?» — мелькнула мысль. — «Как и они?»

Но нет. Я жив. Я чувствую, как горят мои ноги от этого адского пекла, от жара, что шёл из раскрытой пасти печи. Я чувствую запах чего-то паленого.

Я в подземной лаборатории Инженера.

Детина подошёл к телу участкового, ухватил того за руку и ногу и закинул на стол-каталку так легко, будто это была тряпичная кукла. Подвинул стол на полозьях к раскрытой дверце печи и одним резким движением, с металлическим скрежетом, зашвырнул тело внутрь. Полотно стола отъехало, и труп ушёл прямо в пламя.

Я вздрогнул, когда услышал еле слышный хрип сбоку. Обернулся — Семён Алексеевич. Мордюков был жив. Его грудь еле заметно поднималась, а рот в судорожном усилии хватал воздух. «Вот твари, — мелькнуло у меня. — Они даже не попытались оказать помощь. Решили заживо кремировать. Как, впрочем, и меня».

Хотя нет… меня, скорее всего, действительно приняли за мёртвого, и не зря. Настолько близок я был к смерти, что любой решил бы — труп. И сам я ясно видел Палыча там, за гранью, как видят только на рубеже между жизнью и смертью.

Детина вернулся. Его шаги гулко отдавались по полу. Он подхватил меня, как мешок, шлёпнул на стол-каталку, и я почувствовал, как металл подо мной заскрежетал, покатился на полозьях. Меня подкатили к самому соплу печи головой вперед, и ревущее пламя ослепило глаза.

Я резко вдохнул, в груди страшно стукнуло — этим ударом меня словно бы подбросило на листе железа. И вдруг оцепенение в мышцах прошло. Мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Я не знал, что это было — то ли действие препарата, то ли простое чудо, то ли какой-то шок, но я вдруг ощутил, как кожа натягивается и каждая мышца дрожит, гудит, наполняется терпкой силой.

Особенно в тех местах, куда я воткнул себе шприцы. Там холодило и жгло одновременно, будто кто-то раскалённым железом провёл по нервам. Из этой точки разливалась энергия, и я чувствовал, как она уходит в живот, в руку, расходится по телу, как лава из жерла вулкана, заполняя каждую клетку.

Я слышал, как скрипят полозья каталки, задвигая меня к самому зеву газовой печи. Пламя внутри ревело, готовое сожрать всё, что попадёт в пасть. Жар бил в лицо, глаза слезились от огня. Я краем взгляда увидел ухмылку чистильщика — здорового детины, которому доставляло удовольствие смотреть, как огонь пожирает тела… а иногда и живых людей. Он смотрел на меня так же, как на любой другой очередной кусок мяса.

И в этот момент я выставил руку.

Ладонь упёрлась в край раскаленной печи, остановив движение полозьев. Кожа зашипела, но я не чувствовал боли. Совсем. Ни жара, ни жжения — только силу, идущую изнутри.

— Не сегодня, — сказал я глухо, и звук собственного голоса меня удивил, будто из глубины. — Мне уже приходилось умирать. И мне это не понравилось.

* * *

Друзья! Пока ждёте продолжение «Последнего героя», хочу порекомендовать вам другой свой роман, тоже в жанре современного боевика. Это история о том, как террористы готовили теракт в Крыму — и о тех, кто им помешал.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://author.today/work/407521