Глава 13

В больнице я провалялся ещё несколько дней. Чувствовал себя, честно говоря, уже не просто нормально, а отлично, но врач настаивал на «детальном обследовании». Ну ладно, думаю, пусть детально. Меня подцепили к капельницам, влили туда целую гору витаминов, погоняли по всем этим новомодным приборам.

МРТ, КТ, эхография — черт их разберёт. В девяностые, в первой моей жизни, максимум что — флюшка да анализ крови, а тут гудит, щёлкает, лампочки мигают, как будто ракету в космос запускают. Я лежу, думаю: «Раньше бы на таких снимках, наверное, инопланетян искали, а теперь — печень мою».

После всего этого вышел я оттуда как новый. Прямо как новый рубль — блестящий, молодой, только что не серебряный.

Купил билет на самолёт, времени до рейса оставалось предостаточно. Перелёт с пересадкой в Москве, конечный пункт — Новознаменск.

Сибирский город, где мы накрыли Инженера, вызывал во мне странное, двоякое чувство. С одной стороны, я к нему, как ни странно, привык, тем более, что успел погулять ещё до всех происшествий в компании байкеров. С другой — хотелось поскорее убраться, словно бы это могло помочь стереть из памяти всё, что там было. Этот город ассоциировался у меня с одними из самых драматичных моментов из обеих моих жизней — прежней и нынешней.

А дома меня ждали.

Но прежде чем улететь, я сделал один крюк. Взял такси, доехал до нужного адреса — новый жилой комплекс, закрытая территория, шлагбаум, консьержка с клубком и спицами. Показал удостоверение, прорвался внутрь, поднялся на этаж, подошёл к нужной двери и нажал кнопку звонка.

За дверью что-то шевельнулось. В глазке мелькнула тень.

Кто-то наблюдал за мной через глазок. Я сделал шаг назад, улыбнулся и помахал рукой. Щёлкнул замок, дверь распахнулась.

— Ого! — улыбнулась Женя.

На ней был домашний халат, волосы заколоты, губы накрашены, на лице — зелёные пятна косметической маски. Узнать её сразу было невозможно: обычная домохозяйка, добрая, светлая женщина, будто всё то, что случилось, осталось где-то далеко. Только глубоко в глазах я заметил тень. Не грусть, нет — что-то другое. След того, что надломило, пыталось сломать, но не смогло. Она пережила все, но внутри осталась тонкая полоска боли, осевшая где-то на дне души и накрывавшая собой самое страшное.

— Привет, Макс! — воскликнула она неожиданно живо. — Заходи! Как хорошо, что ты пришёл! Я как раз оладьев напекла! Будешь? Со сгущёнкой или с мёдом? А ещё у меня есть малиновое варенье. Ой, дурочка… ты, наверное, голодный! Сейчас я всё разогрею, борщ есть! Или котлеток сделать? Быстро!

— Подожди, — оборвал я её.

Я не узнавал Женю. Совсем она дома другой стала. Там, в лагере, она была молчаливая, собранная, будто из камня выточенная. А сейчас говорила быстро, живо, будто вернулась прежняя, та, которой, может быть, когда-то и была. Обычная женщина, домашняя, почти мирная. Но «обычной» в полном смысле она уже быть не могла.

Я смотрел, как она двигается, и понимал: движения остались прежними — точные, плавные, экономные. Нет, это не мирный и незадачливый обыватель. В каждом шаге чувствовалось, что эта женщина знает, как выживать. Не просто живёт, а готова, если нужно, к любым поворотам судьбы. Домашняя пантера: мягкая, приветливая, но в любой миг способная метнуться и вцепиться клыками врагу в глотку.

— Я… я вообще не голодный, — пробормотал я.

— Ну не-ет! — сказала Женька, не принимая отказа, и потащила меня на кухню. Стала выставлять тарелки из шкафа, нажала на кнопку чайника.

Я огляделся. Квартира приличная, кухня дорогая, всё сделано со вкусом. Видно, муженёк хорошо зарабатывал, и успели они нормально так обжиться, обставиться, устроить жизнь.

— А ты чем сейчас занимаешься-то вообще? — спросил я, присаживаясь за стол.

— Да я не знаю, — ответила она тихо. — Что и делать. На работу надо выходить, но что-то так не хочется. Знаешь, всё это… Раньше все решалось за меня. Вечно была в тени мужа. Он говорил: делай то, делай это. Женя, ты должна быть такой, ты должна говорить так, поступать так.

Она остановилась, глядя в одну точку, потом подняла глаза.

— И знаешь, что самое интересное, Макс? — проговорила она, и глаза её расширились. — Самое интересное, что я думала, что это нормально. Что это жизнь. Я другого не видела, не знала. Мне даже в голову не приходило, что всё это — не то и ненастоящее.

Она перевела дыхание, накрыла на минуту щеку и губы рукой.

— И я благодарна, хотя, может, и нельзя так говорить, — продолжала она. — Судьба резко переломила ход моей жизни. Конечно, мне безумно жаль, что погибли Оля, Костя, Ефим. Мы практически стали одной семьёй за те несколько недель, что провели вместе.

На глаза Жени навернулись слёзы. Я смотрел на неё и понял: это хороший знак. Там, в тайге, она была хищницей, убийцей, и мне казалось, что она превращается в бездушную машину — особенно тогда, когда она сидела над телом предателя-мужа с ножом и смотрела на нас. Слава богу, я ошибся.

— Так вот, Макс, — сказала Женя, глядя прямо, — я теперь… как будто пелена с глаз спала. И знаешь, спасибо тебе. Если бы не ты, нас бы всех точно убили.

— Ну, и если бы не ты, — сказал я, улыбнувшись, — нас бы тоже точно всех убили.

— Ну, значит, спасибо нам, — улыбнулась Женька.

Мы рассмеялись. Смех вышел тихий, но в нём были и радость, и усталость, и какая-то надежда на новую жизнь.

— Я чего пришёл-то, — сказал я, доставая сумку.

Вытащил несколько пачек купюр и выложил на стол.

Женька нахмурилась.

— Это что? — спросила она.

— Это… считай, небольшая плата. Компенсация за всё, что ты пережила, — ответил я. — Здесь миллион рублей.

— Я не могу это взять, — покачала она головой и подняла руки, будто отталкивая деньги.

— Жень, это твои деньги, — сказал я твёрдо.

— Нет, это не мои, — упрямо проговорила она. — Откуда они у тебя?

— Мне их тоже… скажем так, выплатили. В качестве вознаграждения. Своего рода компенсация. Ты же знаешь, я сотрудник, участвовал в операции по поимке Инженера. Всё пошло не так, и, скажем, это моя страховая выплата. Ну, каско, — усмехнулся я. — Короче, неважно. Всего мне дали три миллиона. Миллион я уже отдал Глебу.

— Кому? — переспросила она.

— Ну, Ворону. Его Глеб зовут, представляешь? — улыбнулся я. — Не знала?

— Нет… не знала, — тихо ответила она.

— Вот. Он там хочет открыть магазин музыкальных инструментов, — я усмехнулся. — Долгая история. Всю жизнь мечтал. Я ему, так скажем, дал на стартовый взнос, на открытие бизнеса. Сам разберётся. Уже место хорошее подобрал, друзья помогают. Помещение в цоколе, цена в самый раз. Товар возьмёт частично под реализацию, частично закупить сможет. На первое время хватит, а дальше, может, и раскрутится. Дай бог.

Женька слушала, опустив глаза.

— Ну вот, — добавил я. — А это — твоя доля.

— Спасибо, Макс, — тихо сказала она, часто моргая. — Спасибо.

Она посмотрела на меня, и голос её дрогнул.

— Признаться, я не думала, что бывают такие люди.

— Да ладно тебе… Сама же сказала… мы как одна семья.

— Знаешь, — добавила Женя, глядя прямо мне в глаза, — после знакомства с тобой моя вера в людей… значительно укрепилась.

— Приятно это слышать, — кивнул я. — Так что деньги бери, я обратно их не возьму. Всё равно.

Я сказал это категорично, не оставляя ей выбора.

— Купишь себе что-нибудь… ну, что там вам, женщинам, надо — кольцо с бриллиантом, шубу, на Мальдивы слетай.

Женька улыбнулась уголком губ.

— На бриллианты я не падка, — сказала она. — Шубы уже не в моде. А вот Мальдивы…

Она улыбнулась шире, задумчиво, почти по-девчачьи.

— И вообще, знаешь, Макс, я ведь всю жизнь мечтала отправиться в кругосветное путешествие.

Она вдруг ожила, заговорила, словно в ней открылась дверь, которая была долго заперта.

— Ещё с тех пор, маленькой девочкой, как прочитала «Вокруг света за восемьдесят дней». Тогда это была навязчивая идея. Потом семья, дети, быт… Дети выросли, а муж говорил, что это глупость, блажь. Что, мол, у него контракт, клиенты, карьера. Что я должна быть рядом, помогать, а не гнаться за пустыми мечтами. И вот так — год за годом — нас затянула рутина.

Она посмотрела в окно, глаза её блеснули.

— Я сама себе выбила из головы эту дурь, — сказала она тихо. — Но теперь понимаю: это было единственное, что связывало меня с настоящей жизнью. С прошлым. С детством. То, что делало меня живой, открытой… И теперь, благодаря тебе, я смогу осуществить мечту.

Я улыбнулся.

— Ну, на кругосветку-то точно хватит. А может, и на две, если без шика.

— Да, хватит, — рассмеялась она. — Тем более, я теперь одна.

— А может, кого встретишь в пути, — сказал я, подмигнув.

— Может, — она тоже улыбнулась и поправила прядь волос. — Эх, жаль только, что ты такой молоденький.

Она подмигнула в ответ, и мы оба рассмеялись.

В этот момент вскипел чайник. Она залила кипятком заварку, поставила передо мной тарелку с оладьями. Я попробовал один и замер.

— Вот это да, — сказал я, — таких вкусных я еще не ел. Действительно домашние.

— Вот и хорошо, — сказала Женя, улыбаясь, — значит, не зря старалась.

На кухне пахло вареньем и свежим тестом, а за окном медленно темнело. Было тихо, спокойно и по-настоящему живо — как будто жизнь снова возвращалась к нам обоим.

* * *

Я постучал в дверь кабинета.

— Разрешите, товарищ майор, — сказал я и шагнул внутрь.

Хоть и пытался сдержать улыбку, но не смог — уголки рта сами собой дрогнули, когда я увидел её. Кобра сидела за своим столом, и, услышав мой голос, вздрогнула, но сразу спрятала глаза в бумаги, делая вид, что это обычный рабочий день, а я — просто очередной сотрудник, что зашел по служебным делам.

— Заходи, Яровой, — произнесла она. Голос звучал сухо и нарочито по-деловому, но я уловил дрожь, едва заметную нотку, которая выдавала её с головой.

Я подошёл к столу, оперся ладонями.

— Ну как ты тут? Как отдел?

— Наотдыхался? — спросила она, не поднимая взгляда.

Что-то, вроде бы, писала, но ручка по бумаге почти не двигалась, лишь вертелась между пальцами.

— Ну, это не совсем был отдых, — ответил я.

— Ну-ну, — проговорила Оксана. — А мы тут думаем, куда ты пропал. Ни слуху, ни духу. Вообще-то, как твоя начальница, я должна знать, где мой сотрудник.

— Даже в отпуске? — уточнил я с лёгкой улыбкой.

— Тем более в отпуске, — сказала она резко. — Я несу ответственность за своих. И, между прочим, веду дневник индивидуальной воспитательной работы на личный состав. Если что-то случится, даже в отпуске — спросят с меня.

Я смотрел на неё, улыбался, размышляя, надолго ли её хватит.

— Ну вот, я здесь, — сказал я спокойно. — Вернулся. Живой, здоровый.

Я всё так же улыбался, глядя на неё. И вдруг Оксана не выдержала. Вскочила, и хлёсткая пощёчина обожгла мою щёку.

— Ты где был⁈ — выдохнула она. — Я вся извелась! Почему ты так поступаешь со мной? Я думала… всё! Ты вообще…

Она задыхалась — и от гнева, и от облегчения. Рука снова поднялась, будто хотела ударить, но я перехватил её запястье, притянул ближе, к себе, и закрыл ей рот своими губами.

Наши губы слились в долгом поцелуе. Она прижалась ко мне, прильнула так крепко, как ни одна женщина прежде. Я тоже обнял её, вдыхая запах её волос, чувствуя тепло и вкус её губ. И в этот миг всё, что было до этого — кровь, шум, смерть — исчезло. Остались только мы.

Мы даже не услышали, как дверь кабинета распахнулась. Кто-то вошёл, смущённо ойкнул, а потом произнёс:

— Я извиняюсь… я, похоже, не вовремя.

Только тогда до нас дошло, что мы не одни. Мы нехотя расцепились, сделали шаг друг от друга. Я обернулся и увидел в проёме знакомую спину — криминалист Корюшкин. А он похудел! Ну Ваня, молоток.

— Я… я позже зайду, — бросил он извиняющимся тоном через плечо и тут же смылся, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Оксана стояла с горящими щеками, закусив губу, взгляд бегал. Когда волна эмоций схлынула, она пробормотала, не поднимая глаз:

— Ты, Яровой, не надумай… это я просто… проявила слабость. Не знаю, что на меня нашло. Извини.

— Не извиняю, — сказал я спокойно, шагнул ближе, притянул её к себе и снова поцеловал.

Когда отстранился, то посмотрел прямо в глаза.

— Хватит нам уже бегать друг от друга. Дети, что ли? В общем, так, сегодня идём на свидание. Я закажу самый лучший столик в самом лучшем ресторане Новознаменска. Что там сейчас в моде — устрицы, лобстеры, не знаю, выберешь сама.

— Фу, ненавижу устриц, — улыбнулась Оксана, не отводя взгляд. — И не надо в самом лучшем. Для меня ресторан — это там, где на стене кабанья голова, стоит бильярдный стол, и пиво наливают не в вычурные бокалы, а в нормальные стеклянные кружки с толстым дном. Которыми, если что, можно и лоб пробить.

— Узнаю Оксану Геннадьевну, — сказал я с улыбкой. — Есть одно такое местечко. Знаю его ещё с девяностых.

— С девяностых знаешь? — приподняла бровь Кобра, глядя на меня испытующе.

— Нет, — быстро поправился я. — Знаю-то недавно. Но само заведение работает ещё с девяностых, и там ничего не поменялось. Так говорят.

— Да ладно, — усмехнулась Оксана. — На экскурсию в мое детство приглашаешь?

— Типа того… — ответил я.

Она покачала головой, но уголки губ дрогнули в улыбке.

— Ну всё, тогда в семь вечера я за тобой заеду, — сказал я.

— А я вообще-то ещё своего согласия на свидание не давала, — пробурчала Кобра, хмуря брови.

— А оно и не требуется, — ответил я. — Не пойдёшь — силой заберу.

Кобра вдруг улыбнулась, шагнула ближе, обвила руками мою шею.

— Вот ты, вроде, молодой, Макс, — сказала она тихо, глядя в глаза, — а разговариваешь как настоящий мужик. Этим ты меня и взял. Нет сейчас таких.

— Да ладно, — хмыкнул я. — Прям уж нет?

— Ну… не знаю, — она улыбнулась чуть шире. — А мне другого и не надо.

И мы снова поцеловались. На этот раз спокойно, без всякой спешки — так, как целуются люди, которым уже не нужно ничего доказывать.

* * *

Ресторан назывался когда-то красиво — «Сны золотые». Теперь это имя казалось немного пафосным, но в этом пафосе была своя теплая нота, что-то от прошедшей эпохи, от тех времён, когда жизнь казалась проще и понятней.

Это заведение я знал давно. Мы с Генкой, или, как я его называл — Генычем, частенько здесь собирались. Старый друг, одноклассник, информатор, а по совместительству — собутыльник. Сидели за нашим привычным столом, пропускали по кружке пива, обсуждали всё — дела, новости, работу, женщин. Иногда просто молчали и слушали музыку, крутившуюся где-то на фоне, в хриплых динамиках советских времен.

«Сны золотые» были оформлены под охотничий домик. Грубая красота, никакого глянца. Камин с кованой решёткой, тяжёлые столы из цельного дуба с толстенными столешницами, на стенах — головы зверей, старые охотничьи ружья, латунные канделябры, чёрные от времени. Вместо ресторанных кресел — лавки с мягкими меховыми накидками, от которых пахло дымом и старым деревом. В углу висел зеркальный шар — тот самый, родом из девяностых, и под ним медленно вращался световой прожектор, разбрасывая по залу пятна белого и синего света.

Музыка тоже была из той эпохи — хиты девяностых, немного затёртые, но от этого только ближе к сердцу. Гитара, синтезатор и этот странный, почти по-детски наивный оптимизм в голосах. Всё звучало просто, но так живо, что казалось — время снова повернуло вспять.

Всё в этом месте лично на меня навевало ностальгию. Оно пахло девяностыми — временем, когда казалось, что всё по плечу. Непростое время, но для многих тогда воздух был полон надежд и сумасшедших идей, когда можно было начать с чистого листа — открыть своё дело, заработать с нуля, крутиться, рисковать, падать и снова вставать.

И этот ресторан всё это хранил. Как старый друг, переживший штормы и выстоявший, он стоял на своём, не поддаваясь времени. «Сны золотые» — место, где прошлое не умирало, а просто сидело за соседним столиком.

Мы с Оксаной вошли внутрь, и нас встретил не дежурный официант или юная студентка на подработке с наигранной улыбкой и шаблонной фразой «Добрый день, у вас столик заказан?», — нет.

Нас встретил сам Петрович.

Седой, с пышными усами, густыми, как метёлка, он всё ещё держался прямо, с той же степенной осанкой, как и тридцать лет назад. Я помнил его хорошо — тогда он был крепким, черноусым ловеласом, гусаром до мозга костей. Подвыпивших клиенток он встречал с блеском в глазах, замасливал витиеватыми комплиментами, шептал им что-то на ухо у зеркала, щекоча усами шею, и иногда ему удавалось увести особо разгорячившуюся даму в подсобку. Теперь ему было далеко за шестьдесят, но в нём оставалось что-то прежнее — та же ухоженность, те же глаза, прищуренные весело и лукаво.

— Добрый день, — сказал он, усмехнувшись в ус.

— У нас заказан столик, — сказала Кобра.

Петрович отмахнулся ладонью, как старый знакомый.

— Знаю, знаю. Для сотрудников у нас всегда найдётся местечко, — произнёс он с уважением.

Петрович уважал «нашего брата» ещё с девяностых, когда служил только лишь администратором этого заведения. Тогда здесь кипела жизнь, дым стоял коромыслом, а сам Петрович ходил по залу, как царь. Потом времена поменялись, он выкупил помещение и стал уже не просто администратором, а хозяином, совмещая должности, как человек, которому тяжело отдать своё детище в чужие руки.

Он не шиковал, но жил, как хотел. Сам встречал гостей, сам следил за порядком. Такой уж у него был бзик — никому не доверять приём посетителей. За эти годы не изменилось ничего: тот же интерьер, тот же запах дерева и старого лака, те же отдающие немного нафталином охотничьи трофеи на стенах. Только усы, когда-то чёрные, стали абсолютно белыми.

Женщин, что позволяли бы ему шутить и щупать, становилось всё меньше, да и сам Петрович уже не был тем прежним донжуаном. Но жил он всё тем же рестораном. И когда кто-то предлагал ему хорошие деньги за помещение, Петрович только качал головой и отвечал по-своему:

— Отсюда я уйду только ногами вперёд. И только тогда «Сны золотые» уйдут вместе со мной.

Несмотря на будний день, в ресторане был оживлённо. «Сны золотые» оставались живой легендой — единственным в городе заведением, сохранившим дух тех времён, когда мы ещё были молоды, беспечны и верили, что всё впереди.

Некоторые из тех, кто когда-то сидел здесь за соседними столами, так и остались в городе, превратившись в завсегдатаев. В зале царила особая атмосфера. Молодёжью тут и не пахло. Мы с Оксаной оказались, пожалуй, самыми молодыми среди всех посетителей.

Кобра выглядела сногсшибательно. Когда я помог ей снять пальто и увидел платье — дыхание сбилось. На ней было струящееся, переливающееся черное платье, сотканное будто из мелких бисеринок-чешуек, мерцающих при каждом её движении. Истинная Кобра — красивая, уверенная, непокорная.

Мой взгляд бессовестно скользнул вниз, в глубину её безупречного декольте, и я поймал себя на том, что не хочу отводить глаз. Волосы — густые, чёрные, блестящие, обычно собранные в хвост, — сегодня спадали свободно, струились по обнажённым плечам, переливались на тонких бретельках платья и будто играли с мягким светом ламп, заигрывая со мной, манили.

Макияж был не тот, привычный рабочий — деловой, строгий, — а глубокий, женственный, завораживающий. Не начальница в форме, а шамаханская царица. Или, может быть, просто женщина, у которой за спиной слишком много боли, но которая умеет держать спину прямо и смотреть в глаза.

— Сногсшибательно, — вырвалось у меня, когда я принял пальто.

Она улыбнулась.

Мой джинсовый прикид на её фоне, казалось бы, выглядел просто, но именно в этом и был смысл. Так в девяностых и ходили — когда настоящие парни надевали джинсу, а их дамы блистали в вечерних платьях. И сейчас всё выглядело именно так, как должно было быть.

Когда Кобра переступила порог ресторана, она на секунду застыла и тихо охнула.

— Ничего себе… — прошептала она. — Здесь ведь ничего не изменилось.

Она обвела взглядом зал — тот самый свет, тот же запах дыма, те же головешки в камине, музыка, щемящая из старых колонок.

— Мой отец сюда часто заходил, — сказала она. — Меня с собой таскал. Мне тогда ужасно не нравилось: накурено, пьяные мужики, этот бильярд… А теперь вот стою — и понимаю, что это была настоящая жизнь. Шумная, живая. И, черт возьми, я скучала по ней.

Петрович отвёл нас к столику в углу.

И Кобра, виляя бёдрами, плавно прошла вперёд — каблуки её негромко цокали по паркету, пока мы следовали за ней к столику. Я, конечно, не первый раз видел ее в платье, но все равно любовался.

Столик стоял в самом дальнем углу зала, в уютном полумраке, где свет от камина ложился мягкими отблесками на стены и бокалы.

Мой взгляд невольно задержался на плавных перекатах её бёдер. Она обернулась через плечо и, поймав мой взгляд, улыбнулась, чуть приподняв уголок губ.

— Знаешь, Макс, — сказала она тихо, — иногда так хочется почувствовать себя женщиной. А наша работа, сам понимаешь, не предполагает разделения на мужчин и женщин.

— Ну да, — ответил я, — у нас все — сотрудники.

Она усмехнулась, глядя куда-то в сторону.

— Но ты — настоящая женщина, — добавил я.

Она ничего не ответила, только чуть склонила голову, будто от этого признания было ей и приятно, и немного неловко.

А я в тот момент подумал, что всё это не случайно. Что мой предшественник, человек, тело которого я теперь носил, тоже когда-то запал на Оксану. И, наверное, не зря. Потому что стоило мне очутиться в его шкуре — и она словно примагнитила меня к себе, втянула в свою ауру, откуда уже не выбраться.

Мы заказали бутылку грузинского вина «Киндзмараули», красного, терпкого. Из горячего — всё как в девяностых: шашлык из свинины на металлических шпажках, жареная картошка с грибами, хачапури и салат «Тбилиси». Невычурная еда, сытная, пахнущая дымком и приправами.

Мы ели, смеялись, вспоминали, как всё быстро меняется, как будто не мы движемся по жизни, а время гонит нас по кругу. Музыка сменилась на медляк — старая и мелодичная песня «Отель Калифорния». Мы поднялись, пошли танцевать.

— Макс, — сказала Оксана, прижавшись ко мне, — знаешь, я ведь думала, что со мной что-то не так. Что я… дефективная.

— В смысле? — спросил я.

— Ну, Соколов всё твердил, что я повернутая, влюблена в несуществующего человека. В Лютого… Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Что это мой бзик. И я ненормальная. А я просто… не видела настоящих мужиков. А потом появился ты. И я поняла, что могу снова чувствовать. Но я тебе не скажу… что… что люблю тебя, сам понимаешь — я твоя начальница.

Я улыбнулся.

— А я не скажу, что люблю тебя, потому что ты мой командир.

Мы рассмеялись. Потом наши губы встретились, и мир вокруг растворился.

* * *

Мы вызвали такси и, едва оно подъехало, плюхнулись на заднее сиденье. Машина тронулась, в окне проплывали огни вечернего Новознаменска, и Оксана, глядя на меня с прищуром, спросила:

— Куда ты меня везёшь, Яровой?

— Сюрприз, — ответил я. — Заказал люкс. Надеюсь, против не будешь. Хотя, мог бы, знаешь, как в старые добрые девяностые, — в общагу отвезти.

Она рассмеялась и положила голову мне на плечо.

* * *

Холл гостиницы заливал мягкий, тёплый свет. Пусто. Дежурная кивнула, выдала ключ, и мы поднялись наверх. Номер оказался просторным, в старом классическом стиле: роскошная кровать с высоким изголовьем, бархатные портьеры на окнах, тёплый свет настольных ламп. На столике — ведёрко со льдом и бутылка шампанского.

Мы едва успели закрыть за собой дверь, как наши руки потянулись друг к другу. Ничто другое не было важно. Ни место, ни время, ни времена. Только мы.

Мы не расцеплялись. Всё вокруг завертелось: поднос с шампанским перевернулся, лёд рассыпался по полу, бутылка укатилась под кресло, не разбившись. Крепкая.

Лёд хрустел под ногами, но нам было всё равно. Даже если бы на нас вылили целое ведро холодной воды — мы бы не почувствовали.