Глава 11

Шульгин вернулся под утро, довольный, как кот. Мухтар встретил его радостным лаем.

— Ну и где ты шлялся всю ночь? Я уж хотел тебя в розыск подавать, — предъявил ему я.

— Ты что, Макс? Я уже большой мальчик, — улыбался он.

— Вижу, свидание удалось, — сказал я.

— Ах, какая женщина, какая женщина, — пропел Коля фразу из одной некогда популярной песни.

Я даже удивился, что он её знал — но такие фразы, видимо, остаются в веках.

— Смотри, не влюбись…

— Ха! — воскликнул Шульгин. — Ты же сам говорил, что уже пора.

— Ну, мало ли, что говорил, — пожал я плечами. — Молоденькие журналистки — народ непредсказуемый.

— Да не-е, Макс, она сто пудов нормальная. Я же опер, у меня чуйка. Я людей чувствую, на подкорке.

— Ну-ну. Ладно, давай кофе пить, — сказал я. — Ты вообще в состоянии сегодня работать?

— Конечно, — сказал Коля, широко зевая. — Я как огурчик.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Такой же сморщенный и зелененький.

Мы позавтракали, поехали на работу. Там изучили местную сводку происшествий за сутки, почитали свежую прессу. Нам нужно было понять, чем дышит этот город. Несмотря на Колино ворчание, всегда покупали в киоске по пути на работу свежие номера газет. Слишком много скелетов в шкафчике этого городка. Чтобы владеть оперативной обстановкой, мы должны быть в курсе всех событий — не только криминальных, которые отражены в сводке, но и политических, общественных, городских, которые освещались в прессе.

Листая «Камнегорский вестник», я наткнулся на любопытное фото. На снимке мэр Быков перерезает ленточку, открывая новую спортивную площадку в городе. Рядом толпа народа. Я пробежался по фото взглядом, привычно оценивая и вглядываясь в черты каждого уже на автомате.

И вдруг взгляд зацепился за нечто, что меня очень удивило. Я всматривался и всматривался в лицо — вроде, похоже, вроде… Качество, газетной фотографии, конечно, не очень. Зернистость скрадывала детали. Но можно наведаться в редакцию и посмотреть оригиналы на компьютере. Или посмотреть у них на сайте — может, они там дублируют?

— Смотри-ка, друг мой, — сказал я, протягивая Коле газету. — Мне кажется, или это Олеся на фотографии? Вот здесь, где мэр открывает площадку.

Коля нахмурился, вгляделся, потом выдал:

— Ну да, она.

— Значит, говоришь, чуйка у тебя работает? Да, на подкорке? Опер от бога, — с сарказмом проговорил я.

— А что такого? Она здесь, ну, рядом. На открытии площадки могла присутствовать как журналист.

— Это да, согласен, — кивнул я. — Только посмотри, кто рядом с ней стоит.

— Где?

— Да вот же, — я ткнул пальцем в фигуру человека.

— Да ну нафиг… — выдохнул Коля. — Не может быть.

— Угу, — сказал я.

— Это что, Макс, получается?.. — Шульгин осёкся, раздумывал, но на лицо весь скис. — Но я поговорю с ней, я…

— Погоди, ты ж прямо в лоб не спросишь?

— Почему нет? Она была очень искренна со мной. Она потеряла мужа и сказала, что я похож на него. Ну, не внешне — по поступкам.

— Наговорить можно всякое.

— Да нет, нет, Макс, она была… Настоящая… И у нас была такая ночь… Так невозможно притворяться.

— Ладно, смотри, чтобы твои любовные проблемы — не стали нашими служебными. Поаккуратней там.

— Я поговорю с ней, — упрямо ответил Шульгин.

Тут же он взял телефон, вроде, стал набирать номер, но сбросил.

— Нет, это надо при личной встрече. Нет… Я должен видеть её глаза. Я должен видеть её глаза, когда она будет мне отвечать. Договорюсь с ней на вечер. Сейчас напишу сообщение.

Шульгин набрал сообщение. Ответа пока не было.

А тем временем я местным операм показал ролик, где Барабаш развлекается с госпожой с плёткой — дама в интересном бельишке, хлещет клиента.

— Что за фея? — спросил я молодого опера.

— Ого! — воскликнул тот. — Это ты где скачал? Это что за сайт?

— Да не сайт это, — сказал я, не выдержав. — Это же убитый таксист. Что, не узнал его, что ли?

— Да нет… я его без одежды-то и не признал, — пробормотал парень, почесав затылок.

— А это что за тёлка? — ткнул я пальцем в экран. — С ней бы поговорить надо.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Подружка его, наверное…

— Блин, это же явно проститутка, — сказал я. — Вы что, не знаете контингент, представляющий оперативный интерес? У вас что тут, куча борделей, можно подумать?

— Ну-у… борделей нет, не тот масштаб города, — замялся оперок. — Скорее всего, это индивидуалка.

— Вот! — сказал я. — И таких-то вы должны знать наперечёт.

— Да не знаю я, — вздохнул парень.

К нам подошёл другой — уже седой, в возрасте опер. Посмотрел на экран, прищурился, кивнул.

— Так это ж Анжелка, — выдал он. — Да, принимает клиентов на дому. Ага, похоже, наш Барабашек к ней хаживал.

— Адрес есть? — спросил я старого.

— Найдем, — кивнул он.

Он защёлкал пальцами по клавишам компьютера, потом развернул монитор ко мне:

— Вот, улица Луговая, дом 154, квартира 18.

Я записал.

— А чего ты к ней хочешь наведаться? — спросил старый опер, глядя с усмешкой. — Думаешь, она пришила таксиста? Ну, плёткой хвощет, это да… но вряд ли бы она убила и протащила его столько по лесу, да ещё и закопала.

— Не думаю, что она убийца. Тут сила нужна, — согласился я. — Но одинокие мужики часто любят жаловаться женщинам. Может, он ей что и шепнул на ушко.

Опер хмыкнул, почесал ус и одобрительно кивнул:

— Ну, так-то да… Как я сам до этого не додумался.

* * *

Мы с Шульгиным направились на улицу Луговую, чтобы навестить Анжелку.

Поднялись на нужный этаж, позвонили в дверь. Дверь распахнулась, на пороге появилась та самая девица из видеоролика, только без плетки, а в шелковом халате, запахнутом абы как, так что из образовавшегося декольте едва не вываливалась грудь.

— Вас двое? — удивилась она. — А вы записывались? Если вдвоем сразу, то тариф совсем другой.

— Мы поговорить, — хмыкнул Шульгин.

— Да? Если разговор с алкоголем, то сделаю вам скидку.

— Ты не поняла, Анжела, — сказал я, показывая удостоверение. — У нас бесплатный абонемент, так сказать, на разговоры.

— Ой! Мальчики, простите, не признала. Не шибко-то вы на ментов похожи, да и я знаю местных. А вы откуда?

— От верблюда, — хохотнул Шульгин, уже входя в квартиру.

Я вошёл следом.

— Но я так-то не одна, — тревожно бросила проститутка.

— Давайте на кухню пройдем, — предложил я. — Мы тебе работать не мешаем.

— Ой, да что вы, — заверила она. — Я родной полиции всегда готова помочь. Бесплатно.

Жеманно стреляя глазками то на меня, то на Колю, она недвусмысленно давала понять, что с ней можно договориться.

Мы прошли на кухню. Анжела крикнула в комнату:

— Олесь, ты не торопишься же? Погоди чуток, я тут с мальчиками из полиции разберусь.

— Вообще-то тороплюсь, — послышался из комнаты знакомый женский голос.

Мы с Шульгиным замерли, как вкопанные. Это был голос Олеси Марковой.

— Кто там у тебя? — нахмурился Коля.

— Да подруга пришла, — ответила Анжела. — Ты думал, клиент? Нет. Сегодня у меня выходной. Но для вас я готова сделать исключение, если что… — она опять игриво улыбнулась.

Коля прошёл в комнату. Там, на диванчике, действительно сидела Олеся.

* * *

— О, Коля, привет… А ты как здесь? — нахмурилась она.

— По работе, — сказал Коля. — Ты же слышала уже, что мы из полиции.

— Получается, ты меня обманул? — спросила Олеся. — Никакой ты не инженер.

— Ну, знаешь, — сказал Коля язвительно, — вообще-то ты меня тоже обманула.

Он прикрыл дверь комнаты, подошёл ближе. Глаза Олеси бегали — она не знала, как реагировать. Коля вытащил из кармана куртки свернутую газету, развернул, показал ей.

— Смотри. Ничего не хочешь сказать? — ткнул пальцем в фотографию.

— Ну я тут… открываю… то есть, освещаю открытие спортивной площадки, — пробормотала девушка, оправдываясь.

— Да? А рядом кто с тобой? Это же тот мужик из бара, которому я фингал посадил! Он хоть тут и в тёмных очках, но всё равно, смотри — фингал-то видать! Что за дичь такая происходит, Олеся батьковна?

Шульгин испытующе уставился на нее.

— Какого чёрта это было в баре? — голос у него стал жёстким. — Он к тебе там якобы приставал… как первый встречный с улицы! А тут? Почему он стоит рядом с тобой? Получается, что вы знакомы.

— Да нет, ничего мы не знакомы, — отнекивалась Олеся. — Это мы просто случайно встретились… Это… — она замялась.

— Это кто? — переспросил Шульгин. — Говори.

Журналистка вздохнула и созналась:

— Ну… это телохранитель мэра.

— Мэра, — повторил Коля, нахмурившись. — Что-то всё тут крутится вокруг мэра…

Глаза Шульгина сузились.

— И знаешь что? — продолжил он. — Я навёл справочки кое-какие. Пробил, пошарился по соцсетям, по пабликам, где ты ведёшь свою информационную войну с этим мэром. И выяснил вот что… Знаешь, что твоя деятельность мне напоминает?

— Что? — переспросила Олеся.

— Вся эта шумиха яйца выеденного не стоит, — сказал Шульгин. — Ты поднимаешь бучу, собираешь подписи, всё это ведёт на какие-то непонятные сайты по сбору голосов. Народ успокаивается, с чувством выполненного долга думает, что всё — хана этому коррупционеру, что они проголосовали, подписи поставили, петицию подписали.

Он поднял указательный палец вверх.

— А дальше никакого хода этому нет. И более того — после начинаются опровержения со стороны других журналистов. Якобы, смотрите, как конкуренты и недоброжелатели нашего уважаемого Льва Сергеевича используют против него грязные методы, очерняют бедного-несчастного.

— Но я же не… Я все объясню… — тихо проговорила Олеся.

— Я уже все понял, — протянул Коля. — Хитрый пиар-ход получается. Одни мэра марают, другие очищают. В общем, всегда вокруг него движ. И в итоге он выходит жертвой и победителем одновременно. А наш народ — он же всегда такой, любит жертв, обиженных, угнетённых. А тут мэр против всех и на белом коне. И никто его не может втоптать в грязь, потому что он выше этой грязи.

Он посмотрел прямо в глаза Олесе.

— Такая у тебя тактика, да?

— Нет, нет, Коля, что ты… — пробормотала Олеся. — Ты всё не так понял…

Но было понятно — она в эти оправдания и сама не верит, уж больно виновато и бессмысленно они звучали.

— Да всё я правильно понял, — хмыкнул Шульгин. — Ты же сейчас даже не удивилась, что я мент. Потому что знала. Потому что тебя подослал мэр. И там, в баре, была постановка — с его телохранителем. Да? Вот теперь я чётко вижу. Он крепкий мужик, двигается правильно, стойка у него есть… но почему-то я слишком легко его вырубил. Он даже не попытался дать мне сдачи.

Он говорил всё громче, уже не сдерживаясь.

— Теперь мне всё стало ясно. Пазл сложился. Все странности, которые мне казались странностями, — сложились в одну логическую цепочку… И ты…

По щеке Олеси скатилась слеза.

— Прости, Коля, я не хотела тебя обманывать…

— А здесь что ты делаешь? — спросил он.

Спросил так, будто бы даже этот факт был доказательством её лжи.

— Анжела — моя подруга с детства, — выдохнула Олеся. — Я пытаюсь вытащить её из этой ямы. Она… она неплохая девчонка. Просто у неё сложный период.

— А ты у нас такая благодетельница, — ядовито проговорил Шульгин. — Проституткам помогаешь, мэрам, всем. Может, ещё и трахаешься с мэром?

— Замолчи! — вспыхнула Олеся.

— А что? Подложил он под меня свою любовницу!

Олеся встала и залепила ему хлёсткую пощёчину.

— Не имеешь права так со мной говорить! — воскликнула она.

— Имею, — медленно проговорил Шульгин. Глаза его горели.

Олеся подхватила сумочку, схватила с вешалки пальто и выскочила из квартиры.

* * *

Я увидел, как Олеся проскочила мимо, на выход.

— Что там у вас произошло? — спросил я, заглянув из кухни.

— Всё нормально, — кивнул Шульгин, но сам был мрачнее тучи.

Встал в уголке и молча смотрел, как я беседую с Анжелкой.

— Давай, золотце, рассказывай нам про Барабаша своего, — кивнул я жрице камнегорской любви.

— Так, а что? Он был мой постоянный клиент, — протянула Анжела. — Его же убили, Барабашку моего.

— Вот мы как раз и занимаемся этим преступлением, — ответил я.

Она взглянула на нас, улыбка погасла.

— Вы что, мальчики, думаете — я его, что ли… — замялась она. — Он всегда такой был щедрый со мной и одинокий. Всё жаловался на жизнь. Ещё говорил, что только мне может довериться. Знаете, есть такие мужчинки, которые любят пожалиться женщине. Барабашек из таких был.

— Ну вот, правильно мыслишь, — сказал я. — Это мы и хотим от тебя узнать: на что жаловался, про что говорил? Были какие-то конфликты? Враги?

— Может, кто-то ему угрожал? — добавил Шульгин.

— Может… — она замялась, потом, видимо, вспомнила: — Он ещё рассказывал… но без подробностей.

— Ну давай уже, — сказал я. — Можно, ничего ему уже не будет — хуже, чем быть закопанным в сырую землю, быть не может.

Анжела вздохнула, убрала прядь волос за ухо.

— Ладно, — сказала она. — Наверное, могу сказать: он был виноват в ДТП. Он не углядел — мальчонка по обочине ехал, он его сбил. Потом, сказал, подговорил свидетеля — тот оказался на денежки падкий. Мать родную продаст за бабки, — на лице у неё промелькнуло что-то вроде сожаления. — Нет, я его не осуждала. Мне, конечно, жалко пацана, я его не знала.

— И что дальше? — спросил я.

— Потом… — Анжела помолчала. — Потом он сказал, что ночью плохо стал спать. Этот пацан на самокате каждую ночь ему дорогу во сне переезжает.

— И он сбивает его снова? — спросил я. — Там, во сне?

— Нет, паренек просто переезжает ему дорогу, — ответила Анжела. — И машет, будто зовёт с собой… ну, туда, — она подняла глаза к потолку. — На тот свет. Ой, мамочки…

— О как… всё-таки была у него совесть, — сказал я.

— Смерть свою чую, говорил, — вспоминала Анжела слова Барабаша. — Получается, он и вправду её чуял? Даже в церковь ходил, чтобы, как он выразился, сглаз этот снять, или что там. Я не разбираюсь в религии… Он тоже. Но где-то вычитал в интернете, что, дескать, надо пойти покаяться, и всё будет… всё будет зашибись.

— Он что, каяться ходил?

— Ну да.

— В какую церковь?

— Так она у нас одна — храм этот, трёхглавый. Но что-то у него там не заладилось. Говорил, что с батюшкой поругался. Или батюшка его выгнал, я так и не поняла.

— С каким батюшкой?

— Да я откуда знаю… Из церкви, наверное, батюшка. Вряд ли их там много, да?

— И больше ничего не рассказывал?

— Ну, что резина лысая, менять надо, — пожала плечами Анжела. — Хорошую хочет поставить, а на хорошую денег жалко — все денежки свидетелю тому отдал.

— Да нет, я про церковь, про батюшку, про вот эти его видения.

— А, нет, — мотнула она головой. — Больше ничего. Только просил его хлестать сильнее в последнее время. Любил он плёточку, любил это дело с плёточкой делать.

— Ну, ясно, — кивнул я. — А зачем к тебе журналистка-то ходит?

— Олеська, что ли? — вздохнула Анжела уже иначе и махнула рукой. — Так она подруга моя. Та ещё коза. Всё морали меня учит. Говорит, давай, ты же учительница по образованию, иди в школу работай.

— Учительница?

— Ага, заработаешь в школе, — фыркнула она. — А я на квартиру коплю. Не век же в съёмной хате жить. Замуж-то никто не берёт проституток, всё самой надо шевелиться.

Анжелка улыбнулась, но улыбка вышла какая-то грустная.

* * *

Мы ехали с Шульгиным по городу на старой «Тойоте». Тот был мрачнее тучи.

— Да ладно, Колян, — сказал я, — забей.

— Блин, ну так же нельзя было притворяться. Она так меня целовала. А что тогда получается, не только тот с фингалом, вообще всё было обманом? — пробормотал Коля.

— Слушай, ну ты когда девушек обманываешь, — сказал я, — ничего. А тебя раз обвели вокруг пальца — так всё, жизнь кончилась, трагедия.

— Я думал, она другая, — пробормотал Коля.

— Другая, — проворчал я, — ждёт трамвая. Ладно, не кисни, давай работать. Короче…

— Ладно, да, ты прав. Так… Что у нас тут получается? — начал он преувеличенно заинтересованно. — Чучалин исповедовался батюшке — и мёртвый. Барабаш тоже ходил в церковь — и мёртвый. Потом было покушение на мэра. Он пока что живой. Но я не удивлюсь, если он тоже ходил в церковь. Жаль, что этого у него не спросишь. Похоже, он нас считает врагами.

— М-да, похоже, мэр действительно считает нас лютыми врагами, если подослал журналистку следить за нами. Навестим-ка попа, переговорим, спросим, что да как.

Я направил машину туда, где располагался храм.

* * *

Мы въехали на территорию храма, а там уже стояла полицейская «Газель». На боку — номер телефона дежурной части Камнегорского ОМВД.

— Опергруппа приехала, — сказал я.

— Опередили нас⁈ — удивился Шульгин. — Блин… как узнали?

Возле одного из хозяйственно-бытовых строений толпились люди. Мы подошли. Участковый, опер, даже кинолог с собакой рыскал. Прокурорский следак писал протокол осмотра. Опер был тот самый, с которым я сегодня разговаривал — в возрасте, седой.

— Владимирыч, что здесь случилось? — спросил я его.

— Да вот, по дежурным суткам потеряшку отрабатываем, — ответил он. — Отец Арсений заявил, что его послушник, некий Тихон Фёдоров, пропал пару дней назад. Делаем осмотр, как положено, его жилища.

Я вошёл внутрь. Убогая комнатка с углом под кухоньку, электроплитка, стены, кровать, стол. Но чистенько, прилично, не прокурено даже.

Отец Арсений стоял тут же.

— Здравствуйте, — сказал я.

Тот сразу узнал нас и проговорил:

— И вам здоровьица. Не думал, что по пропащую душу Тихона столько сотрудников приедет.

Мы вышли с ним на улицу.

— Вы думаете, его убили? — спросил я.

— Почему вы так считаете? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ну, обычно заявляют о пропаже человека, когда есть подозрение, что с ним что-то случилось. Может, просто ушёл?

— Может, и просто ушёл, — вздохнул иерей. — Но… странно всё это. И я обязан отреагировать, как настоятель храма. Тихон был послушником у нас, работал исправно, а тут вдруг исчез. Вот и обратился в органы правоохранительные за помощью.

— Что значит — послушник? — спросил я.

— Жил при храме, выполнял разную работу: воск расплавленный собирал, свечи катал, по хозяйству хлопотал.

— Он у вас официально работал? — уточнил я.

— Так послушник же, — развёл руками Арсений. — Не за зарплату он здесь, а по велению души, по вере.

— То есть за хлеб работал. Так получается?

— Послушайте, молодой человек, — скривился иерей. — Всегда так было. Всегда при церквях были послушники, добровольные помощники. Потом некоторые становились священнослужителями, если доказывали свою веру, преданность Слову Божию, смиренность.

Он сложил руки на груди, посмотрел прямо на меня. И вовсе не смиренно. Кажется, его возмущали даже не мои вопросы, а сам факт, что мне вздумалось по такому поводу их задавать.

— Ясно…

— Никаких денег мы ему не платили, естественно. Так что закон я не нарушал, если вы про налоги. А почему вы спрашиваете?

— Ну, мы же будем его искать, — сказал я. — Нам нужно больше информации. А ничего странного вы за ним не замечали?

— Нет, всё как обычно. Просто однажды исчез, — ответил батюшка.

В это время из комнатушки Тихона вышел криминалист.

— Всё отработал? — спросил я его.

— Да что тут отрабатывать, — пожал тот плечами. — Пощёлкал на камеру, да и все. Не знаю, зачем меня дежурный вообще отправил. Видимо, чтобы начальник на сдаче дежурства его не дрюкнул.

Я решил проверить, насколько «хорошо» эксперт отработал помещение. Вошёл внутрь. Обыскал всё. Ничего особенного: чемодан со шмотьём, личные вещи тут да там — и всё.

А потом обратил внимание на платяной шкаф. Старый, из потемневшего дерева, словно гроб, шкаф стоял в углу. И следы на полу возле него — царапины чёткие, будто кто-то двигал эту махину.

— А ну-ка, посторонись, — сказал я, оттеснил следака, который зашёл обратно за мной, будто его магнитом притянуло, и заглянул за шкаф.

Там, на стене, висел приколотый кнопкой листочек. Я сорвал его и положил на стол.

— Это что? — спросил я у батюшки, который с интересом наблюдал за моими манипуляциями.

На листке были аккуратно выписаны заповеди — христианские, списком.

Печатными буквами начертаны, шариковой ручкой.

— Так это же заповеди Христовы, — сказал иерей. — Десять слов, данных Богом Моисею. Они и есть закон Божий. Чтобы человек помнил, как жить, не оступаясь. Каждый должен читать их, чтобы помнить, перед кем отвечает. Перед людьми — временно, перед Богом — навечно.

— А почему некоторые из них замараны? — сказал я, наклоняясь к листку. — Вроде как перечёркнуты. И вроде как кровью… или чем это? Будто палец в крови обмакнули и провели по строкам.

Некоторые заповеди — «не укради», «не лжесвидетельствуй», «не убий» — были перечёркнуты.

— Не знаю, — пожал плечами настоятель.

— И почему он их прятал за шкафом? — спросил я.

— У каждого свои странности, — туманно ответил иерей. — Может, он… считал себя недостойным читать их. Или грешным настолько, что не имел права держать перед глазами. Иногда человек боится не Бога, а себя. Может, не хотел, чтобы кто-то видел, как он каялся. Или наоборот — не мог простить себе грех и перечеркнул то, что сам нарушил. Он ведь ранее отбывал срок. Но всё искупил…

— Это кровь? — повернулся я к криминалисту. — Давай, отрабатывай, проверь на кровь.

Листочек лежал на столе. Эксперт в перчатках аккуратно достал из кейса пластиковую коробочку, извлёк маленькую пластинку с надписью «Серотек».

— Сейчас проверим, — сказал он.

Я уже привык к этим новшествам современности. Пластинка была похожа на тест на беременность. Криминалист сделал смыв с листа — там, где шли бурые высохшие черточки, — и капнул образец на тест.

Принцип действия действительно был похож: через минуту высветились две полоски — одна контрольная, что тест работает, вторая — показывающая, что исследуемый образец и вправду является человеческой кровью. Как сказал эксперт — иммунохроматографический метод точный, ошибки быть не может.

— Кровью перечеркнул, — сказал я, глядя на результат. — Заповеди Христовы. Не кажется ли вам, отец Арсений, это странным?

— Хм… да… — тихо ответил священник. — Ой, не знаю, что и сказать. Я, как его наставник, боюсь в нём разочароваться… Но вот найдёте его — спросите сами.

Я подошёл к следаку и кивнул на листочек, лежащий на столе.

— Надо бы кровь на ДНК отправить.

— Да из-за потеряшки заморачиваться… — поморщился он. — Скорее всего, отказной. Забухал где-нибудь. Найдётся живой, не в первый раз такое.

— А ты всё равно отправь, — сказал я.

— Ну не знаю, — протянул следак, зевнув. — Найдётся, точняк…

— Вот чую, что он не найдётся, — проговорил я задумчиво. — Или если и найдётся, то при очень интересных обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах? — спросил следак.

Я не стал говорить, что послушник Тихон теперь в числе моих основных подозреваемых.

— Смотрите, а это что? — Шульгин выудил из шкафа черную трикотажную маску. — Вроде, такие носили в пандемию.

— Слушай, — задумчиво проговорил я. — А на Быкова было нападение… подозреваемый был в подобном «наморднике». Изымаем…

Пока эксперт упаковывал маску, а следак вносил ее описание в протокол, я повернулся к батюшке:

— Отец Арсений… а вот Барабаш — знаете такого? Приходил к вам на исповедь?

— Было дело, — кивнул иерей. — Только не исповедался он.

— Как так? — удивился я.

— Расскажу вам всё, — вздохнул отец Арсений. — Про это можно рассказывать. Если исповеди не было, значит, и тайну исповеди я не нарушу.

Он перекрестился и продолжил:

— Пришёл он, значит, весь такой… с бесовскими помыслами. Говорит: «Ой, плохо, отец, я сплю, сделай что-нибудь — свечку поставь или помолись». Я ему: «Очисти душу, сын мой, исповедью. Признайся в грехе, покайся — Бог тебя простит». А он сразу возмущаться стал. «Не в чем, — говорит, — каяться! Пацан сам под колёса выскочил, сам поперёк дороги мне на самокате выехал!» «Если бы сам выскочил, — говорю я ему, — не мучила бы тебя совесть и не пришёл бы ты сюда, в церковь». А он мне: «Ага, сейчас! Наговорю тебе тут, а ты потом меня ментам сольёшь!» Я ему сказал: «Тайна исповеди нерушима, можешь говорить всё, что считаешь нужным, что тебя гложет».

— И что дальше? — спросил я.

— А что… — вздохнул он. — Сказал, что не будет исповедоваться, что сам разберётся. Что зря он пришёл. Что, прости Господи, вся эта религия идёт… в одно место.

При этих словах иерей снова пробормотал:

— Прости, Господи, — и перекрестился.

* * *

Мы вышли с Колей за территорию храма. Сели в машину.

— Это что получается, — проговорил напарник, глядя в окно. — Мы-то думали, за грехи убивает, а тут ещё и заповеди. Так, что ли?

— Ну да, — сказал я. — Всё совпадает. Вот смотри.

Я повернулся к нему.

— Чучалина он мог убить за нарушение заповеди «не воруй». И руки ему отрубил — как за воровство. Поэтому он был без рук.

— Угу, — кивнул Шульгин. — А мы еще голову ломали, чой-то он без лап.

— Барабаша — за нарушение заповеди «не убий». Он ведь задавил пацана насмерть.

— Точняк! А риелтора? — спросил Коля.

— За нарушение заповеди «не лжесвидетельствуй». Он же дал показания за деньги.

— Хм… Ну да! Ну ты голова, Макс! А мэра? За что на мэра он покусился? — спросил Шульгин.

— Ну, не знаю… например, за прелюбодействие, — ответил я.

— Ну, логично, — кивнул Коля. — Только как он обо всём этом узнал? Это ж жертв изучать надо было.

— Так он свой человек в церкви был. И тайна исповеди для него — вовсе не тайна. Он мог слушать, кто что говорит, а сам-то он не священник. Искать надо Тихона… искать…

— Может, почуял хвост и на лыжи встал? — предположил Шульгин.

— Скорее всего, — кивнул я.