Глава 13

Олеся шла вдоль реки, там, где берег становился уже пологим. Выбралась в лес, продиралась сквозь заросли, почти ничего не замечая. Подальше — только бы подальше. Она знала, что Мамедов, скорее всего, будет высматривать её с дороги, сверху. Поэтому шла в противоположную сторону, наплевав на колючие заросли и ветки.

Зубы стучали от холода.

— Боже, как холодно… как холодно, — шептала она. — Нельзя останавливаться. Замёрзну. Пока двигаюсь — живу.

Сколько шла — не понимала. Счёт времени потерялся. Километр, два, три… пять. Или вовсе петляла по кругу?

Нашла какую-то тропинку и механически побрела по ней. Страх постепенно проходил, адреналин спадал. Теперь нужно было думать не о погоне, а о том, как не умереть от холода.

«Надо выйти к городу… или к трассе… А где здесь город? Чёрт… где?»

Она остановилась, прикинула направление, попыталась залезть на дерево — глянуть, где дорога. Уцепилась за ветку, подтянулась, но руки соскользнули — сил уже почти не осталось.

«О… нужно отдохнуть… хоть чуть-чуть…»

«Нет, нельзя останавливаться, замёрзнешь!» — говорил разум.

— Я только капельку посижу… — пробормотала она вслух сама себе. — Соберусь с силами.

Поваленное дерево перегородило тропинку. Она села на него, как на лавку, чтобы перевести дыхание. Вдруг, словно волной накрыло, захотелось спать. Очень сильно. Она обняла себя руками, пытаясь согреться. Голова клонилась всё ниже.

«Не спи! не спи!» — кричал разум, но тщетно.

Девушка не заметила, как легла на бревно — широкое, шершавое, холодное. Но тело будто не чувствовало холода. Казалось, что это мягкая постель, спасение от смертельной усталости.

«Не закрывай глаза…» — где-то внутри бубнил слабый голос разума. Но он уже был далеко, глубоко, и слова тонули в темноте.

Олеся закрыла глаза.

* * *

— Да куда ты собрался? — ворчала Маришка на Михалыча.

— Нарежу прутков, — крякнул тот в ответ.

— Пешком на себе потащишь, что ли, эти ветки твои? — уперла руки в пухлые бока женщина.

— Это не ветки, это лоза, — спорил Михалыч. — Мои прутки, они мне нужны.

В его голосе слышалось удивительное упорство.

— Да на кой-они тебе сдались? Тебе что, своей мебели мало? — не унималась Маришка. — Ну давай новую купим.

— Не понимаешь ты, женщина, — буркнул Михалыч, — не могу я на шее у бабы сидеть. Я должен зарабатывать. Буду делать, что умею — из лозы мебель плести.

— Ха! И кому ты продашь свои поделки?

— Да не поделки это, а ручная работа, изделия ценные. Ну что ты, не понимаешь, женщина? — упрямо говорил он. — Нарежу лозы, прутков, делом займусь. Вот поглядишь ещё, какие поделки-то будут.

Кажется, Маришкины слова его задели.

— Ой, не хочу я тебя в лес отпускать. Чует сердце беду, — схватилась за грудь Маришка.

— Да ты что? Я ж не маленький. Да и у нас не дремучая тайга.

— Не знаю, а вдруг ты не вернёшься? Ты же ещё со двора-то путём и не выходил. Раз только, когда сбежать хотел.

Лицо её вытянулось, брови собрались домиком. Не просто так на своём стоит, вправду распереживалась.

— Да не сбегу я, — примирительно пробурчал Михалыч, притягивая к себе Маришку и обнимая.

Дом Маришки стоял на окраине — немножко пройти, и лесок начинался.

— Эх, — размышлял Михалыч, — вспомню былое. Надеюсь, руки навык не забыли. Главное, прутья выбрать погибче, поровнее. Без всяких боковых ответвлений. Самое время сейчас лозу заготавливать, поздней осенью. Морозец еще не пришел, а сокодвижение закончилось. Для плетения мебели лучше и не придумаешь. Помнится, кресла, столики уходили на ура. Это раньше-то много чего руками делал, не считалось чем-то особым, а и то хвалили. А сейчас, когда все гонятся за натуральностью, ценность другая. Деньжат заработаю на зиму.

Михалыч шёл по тропинке в поисках подходящей рощицы ивы, как вдруг увидел девушку, лежащую на толстом бревне — исцарапанную, чумазую, в одной рваной блузке и джинсах. Она была похожа на спящую принцессу — бледная, как будто мёртвая. Сердце его ёкнуло.

— Ох ты ж, какого лешего! — воскликнул он. — Ты мёртвая или живая?

Он подошёл поближе, потрогал её — ещё тёплая, дышит.

— Эй, мадам, вставай, чего здесь разлеглась, бухая, что ли? — он пытался растрясти её порешительнее, нагнал на себя строгости, чтобы скрыть собственный страх, но незнакомка не приходила в себя.

Михалыч скинул бушлат и надел его на девушку, поднял, закинул её себе на плечо. Колени ныли, спина болела — возраст уже не тот, — но он упорно тащил её. Нес домой, через лесок — к Маришке. Подумал было, что надо б вызвать скорую или полицию, но пока дозвонишься, пока приедут. Нет уж, сказал сам себе Михалыч, тут недалеко, дотащу скорее до тёплого дома. Так надежнее будет.

* * *

— Ты уже вернулся? — воскликнула Маришка, услышав топот в сенях.

— Быстро давай, мать, баню подтопи! Она ещё тёпленькая с вечера, — крикнул Михалыч, вваливаясь в дом. — Подкинь дров, раскочегарь — надо белоснежку отогревать.

Шагал он тяжело, на руках у него было безжизненное тело девушки.

— Ох ты, божечки, кого это ты принёс⁈ — всплеснула руками Маришка. — Она что, пьяная?

— Сама ты пьяная! В лесу нашёл!

— Случилось чего-то с ней?

— Глаза разуй, женщина! Видишь — синяки, царапины! Ясен пень — случилось.

— Полицию надо звать!

— Сначала жизнь ей спасти надо, отогреть, — сказал Михалыч. — Потом уже всё остальное.

— Ну, тогда я в скорую позвоню, — забеспокоилась Маришка, метнувшись к телефону.

— Не надо скорую… не надо полицию… — прохрипел слабый голос. Девушка пришла в себя и пробормотала уже отчётливее: — Прошу вас, пожалуйста, не надо… Они меня заберут. Меня найдут. Меня убьют. Поверьте… не надо…

— Ох ты, кто ж ты такая будешь-то, — охала Маришка, присаживаясь рядом.

— Меня зовут… меня зовут Олеся, — еле слышно произнесла девушка. — Я журналистка… за мной охотятся… пожалуйста… помогите. Только не звоните никому.

— Сейчас, сейчас, — приговаривала Маришка, уже доставая одеяла. — Главное — не дать холоду до нутра добраться. Если нутро остынет, то всё… смерть.

— Убери одеяла, — проворчал Михалыч. — Она и так как ледышка. Растирать надо.

— Ну, у нас тепло, — закивала хозяйка. — Сейчас в баньку тебя свожу, отогреем.

— Спасибо… — пролепетала Олеся и снова прикрыла глаза.

Сил на разговоры больше не было.

* * *

— Вот скажи мне, Шамилька! — ревел мэр, сотрясая воздух своего кабинета. — Как так вышло, что баба тебе накостыляла и съ*балась⁈ Тебе нихера доверить нельзя! Ты как старая беззубая лошадь — уже не тянешь! Посмотри на себя! На кого ты стал похож? Ты жалок!

Шамиль стоял, опустив глаза в пол. Опухшая после удара коленом челюсть, фингал от Шульгина — он и вправду был похож на побитого пса и так же не поднимал головы.

— Где она, Шамиль⁈ — продолжал мэр, срываясь на крик. — Где эта сучка⁈ Ты представляешь, что будет, если она напишет заяву⁈ Если она вернется…

— У нас всё схвачено с ментами, — пробормотал Шамиль. — Круглов в курсе, он же ваш друг. Там повесили на нее угон и…

— Да похуй, — оборвал его Быков. — Круглов — всего лишь начальник ОВД! А есть ещё и главк, и прокуратура, и Следственный комитет, мать их! Что, думаешь, весь закон в руках у Круглова⁈ Нет, бл*дь! Закон — вот где у меня! — он сжал кулак, махнул им, так что ногти впились в ладонь. — Вот где!

— Тем более, — кивнул Мамедов.

— А почему ты её не убил сразу⁈ — сузил глаза Быков. — Нахера ты её развязал вообще⁈ А?

— Это моё дело… моя ошибка, — упрямо проговорил Шамиль. — Не хотел, чтобы умирала, как…

— Чо тут ещё — твоё дело⁈ — заорал Быков. — Твоё это дело сейчас мне карьеру, сука, похоронит! Ты слышал, что эти журналисты раздули⁈ В новостях? Что Маркова якобы была моей любовницей! Всё, хана выборам! Эх… вот знал, что не надо на баб полагаться, тем более на молодых и смазливых… Щас заяву накатает, как пить дать.

— Мы её притянули на угон автомобиля, сделали подозреваемой, — выдавил Шамиль. — Всё по плану, Лев Сергеевич.

— По какому, нахер, плану⁈ — взвился мэр. — Не входило, Шамилька, в мои планы, чтобы по телевизору трещали о неделовых связях!

— Но она же не была вашей любовницей, — тихо сказал телохранитель.

— И что⁈ — рявкнул Быков. — У меня другие бабы есть! Если начнут докапываться, ковыряться — в этом дерьме всё всплывёт! Ах, твою мать… как же я на тебя положился! Пёс ты никчёмный!

— Не называйте меня псом, — прямо сказал Шамиль.

— Пёс — и есть пёс, — скривился мэр.

— Я вас предупреждал… не говорить так, — процедил Шамиль.

Он вдруг распрямился, словно пружина, в три шага оказался возле мэра, схватил его за горло и сжал пальцы. Быков захрипел от страха и боли. Лицо стало красным, глаза выпучились.

— Пусти… отпусти… — хрипел мэр, захватывая ртом воздух. — Я не хотел… не хотел тебя обидеть… пусти!

Телохранитель отпустил горло мэра.

— Никогда больше не называйте меня «пёс»! — проговорил Шамиль, тяжело дыша. Впервые он восстал против хозяина.

Мэр посмотрел на него иначе — понял, что подчинённый на грани. «Ещё чуть-чуть — и он сорвётся», — промелькнуло в мыслях. Шамиль это почувствовал и заговорил спокойнее и сдержаннее, хотя грудь его ещё ходила ходуном:

— Я благодарен вам за ту помощь, которую вы оказали тогда, но у нас разные характеры. Я не могу долго вам служить. Когда-нибудь я… не смогу себя контролировать, как сейчас. Простите, я не хотел, но боюсь — это может повториться.

Говорил он подчеркнуто вежливо, но при этом твёрдо, с холодным блеском в глазах.

— Сука, — прошипел мэр. — Вот ты сука неблагодарная. Думаешь, я тебя уволю, отпущу? Ха — хрен там.

— Вы должны меня отпустить, — ответил Шамиль. — Сам я уйти не могу, потому что дал слово. Не могу его нарушить.

— Говоришь, «слово», — хмыкнул мэр. — Всё у вас словами меряется.

— Да, — сказал Шамиль.

— Ладно. Отпущу я тебя, уволю, — проговорил мэр наконец, но сразу добавил: — Но после того, как сделаешь одно дело.

— Какое? — спросил Шамиль.

— Разберись с этими двумя приезжими ментами, и ты свободен, — холодно сказал Быков.

— Это слишком большая просьба, — пробормотал Шамиль, — будет сложно… двойное убийство — плата за свободу высока.

— Чтобы тебе было приятнее работать на этом последнем дельце, — проговорил мэр с ехидной улыбкой, — получишь хорошее выходное пособие, сумму приличную, такую, которую ты тут и за пять лет не заработаешь.

Шамиль твёрдо ответил:

— Денег не возьму. Я сделаю всё — и вы меня отпустите.

* * *

Иерей Арсений зашёл в трапезную, налил в пластиковую бутылку колодезной воды. Гремя массивной связкой ключей, он теперь спускался в подвал под храмом.

Подземное помещение было выстроено ещё при основании храма — два века назад. Служило оно некогда хранилищем припасов и имело толстые кованые двери, стоявшие с тех самых пор. И при нападении врага должно было служить укрытием.

В руках батюшки была свеча в подсвечнике. Он спускался по холодным сырым ступеням; жёлтое пятно от пламени вычерчивало из темноты массивную железную дверь с огромными стальными клёпками. Он вставил ключ, лязгнул замок.

Священник вошёл внутрь.

Плотно закрыл за собой дверь, вздохнул и сел на лавку у стены. Поставил рядом свечу и бутылку с водой. На топчане, в куче старых одеял, лежал человек. Услышав посетителя, он поднялся, сел. В темноте почти не было видно, что его лодыжке привязана цепь.

— Испить дай водицы, — пробормотал он, глядя на батюшку.

Иерей швырнул человеку пластиковую бутылку. Тот стал жадно пить.

— Не могу, отец Арсений, мочи нет, — прошептал пленник, оторвавшись от горлышка. — Есть хочу… хоть корочку хлеба… принес бы ты мне.

— Нельзя, нельзя, Тихон, — наставительно проговорил батюшка. — Бесов из тебя не выгнать, если будешь испытывать наслаждение… от еды и от прочих благостей. Ты должен перетерпеть. Это сложный период, но он пройдет. Все проходит, и испытание твое закончится. Верь.

— Боюсь, веры не осталось.

— Не богохульствуй! Ты наделал делов страшных. Ты людей убиваешь, — сверкнул глазами в полумраке настоятель.

— Я не хотел.

— Я излечу тебя, — ответил иерей и перекрестив Тихона, сказал: — Словом Божьим, верой в Господа нашего…

— Ох, не помню я ничего, — вздохнул Тихон. — Будто не я это был, будто не со мной вовсе. Не помню, как убивал.

— Это бесы в тебе говорят, — поднял палец иерей. — Вот изгоним их — и вспомнишь все…

— А за что я их убил? — пробормотал он. — Людей этих?

— Ты взял на себя роль Господа Бога, — осуждающе проговорил иерей.

— Как это?

— Ты караешь грешников за нарушение заповедей, — покачал головой настоятель. — Приходила полиция: нашли у тебя в комнате кое-что. Листочек с заповедями — а некоторые из них кровью перечеркнуты. Так что выхода у нас с тобой нет… через телесные страданья ты должен искупление получить.

— Я молюсь, я каюсь. Но разве обязательно держать меня здесь? В подвале?

— Пойми, — продолжал он мягко, — я ради тебя стараюсь. Я тебя спрятал, я тебя здесь держу. Не в плену ты, не пленён — я держу тебя, защищая от твоих же злых помыслов, от твоих тёмных желаний. Бесовство, что сидит в тебе, нужно каленым железом выжигать. У меня есть методы, я знаю — я верну тебя.

— Ох, устал я. Нет сил. У тебя точно получится? — грустно посмотрел на собеседника Федоров.

— Я верну тебе смиренность, а ты молись. Молись, Тихон. Молись денно и нощно. Пей водичку святую — и Бог простит тебя. Он ведь всё видит. Он понимает, что душа твоя не пропаща.

— Не могу я больше… — проговорил Тихон. — Мочи нет. Лучше в полицию меня сдай. Там хоть накормят баландой. В лагерь пойду. Ну что ж теперь… Сидел я как-то. Отбывал — не впервой. А так опять сорвусь и буду убивать. А вдруг я опять… Но вот что странно, ничего я не помню, хоть убей…. как же так?

— Да. Твои провалы в памяти меня беспокоят. Ты когда к нам пришёл, ты даже не помнил, кто ты и откуда.

— Да, — согласился Тихон, — меня ударили по голове, я не помнил. Потом память возвращалась, но… не вся.

— А это тоже от дьявола, — тихо произнёс иерей. — Он не хочет, чтобы ты помнил хорошее. Он хочет, чтобы ты выполнял лишь его волю. Человек без памяти, без истории, без веры — он, как мертвяк, как зомби, подвластен демону. Он одержим. Ты должен верить мне, Тихон, и молиться, молиться во спасение души своей грешной.

Иерей встал.

— Ну всё, я пошёл. Завтра приду, и мы вместе с тобой прочитаем молитвы. Я принесу воды и принесу корочку хлеба — но одну, и очень маленькую, чтобы твоё бренное тело не погибло, а душа твоя не осталась без шанса.

— Спасибо, отец Арсений. А можно с меня хотя бы эту цепь снять? — спросил Тихон, подняв ногу и гремя цепью.

— Нет, Тихон, — строго ответил иерей. — Твоя плоть слаба, а душа ещё не окрепла. Ты можешь наделать глупостей. Будешь пока скован. Это ради твоего же блага.

— Не хочу я таких благостей! — закричал узник.

Вдруг Тихон вскочил, рванулся к отцу, попытался схватить его.

— Отпусти меня! — заорал он.

— Тише, тише, — ухмыльнулся отец Арсений, спокойно отступая. — Успокойся. Цепь не даст тебе приблизиться. Уйми бесов в своей душе. Молись. Не будешь молиться — я не принесу тебе хлеба, — добавил он сурово. — А будешь пускать в душу гнев — и воды не принесу.

Тихон рухнул на колени.

— Прости меня, отец Арсений… — простонал он. — Бес попутал, бес попутал… Не знаю, что на меня нашло.

— Молись, сын мой, — высокопарно и строго проговорил иерей.

Он вышел, и кованая дверь с глухим стуком захлопнулась за ним.

* * *

Шамиль подъехал на машине в тёмный переулок. Глухая ночь, фонарей давно нет в этой части, только торчат столбы. Он тихо выбрался из автомобиля, ещё раз проверил пистолет, вытащил его из наплечной кобуры и вложил в карман куртки.

Дальше пешком прошёл через две улицы. Вот и нужный дом. Остановился, прислушался, вглядываясь в чёрные окна. Город спит, и менты в доме спят. Те двое, которых он должен убрать. Ещё немного — и он будет свободен.

Рука у него не дрогнет. Если даже его потом поймают, это для него лучше, чем нарушить слово. Ведь когда-нибудь он либо прибьёт, либо покалечит своего проклятого благодетеля Быкова.

Он просунул руку сквозь доски калитки, в щель, откинул крючок, тихо открыл, бесшумно прошёл во двор. Поднялся по ступенькам крыльца. Одна из них предательски скрипнула. Звук в ночи казался слишком громким. Он вздрогнул, замер, постоял, умом понимая — это всё только кажется. Не может доска скрипеть настолько оглушительно.

«Шайтан», — прошептал он себе. — «Нервы уже ни к черту».

Осторожно приблизился к входной двери, потянул за ручку. Как и следовало ожидать — заперто изнутри, нужно найти другой вход. Он обошёл дом, отыскал подходящее окно: хлипкая рама с облезлой краской. Надавил, и створка чуть поддалась. Рама распахнулась на ржавых петлях. Повезло, что всё вышло беззвучно, без скрипа.

Он ещё раз подождал, прислушался. Нельзя совершить ошибку. Сегодня от этой вылазки зависела вся его дальнейшая судьба.

Шамиль собрался с духом, аккуратно перелез через низкий подоконник. Руки в кожаных перчатках не оставляли следов. Опустился на пол. Темно. Подождал, пока глаза привыкли к мраку, ведь ни свет, ни фонарик зажигать нельзя.

Впереди — дверь, ведущая из сеней в дом. Подошёл, взялся за ручку, осторожно потянул. Дверь поддалась, оказалась не заперта. «Слава Аллаху», — мелькнуло в голове. Проход свободен. В доме должно быть двое. Работать надо быстро и наверняка.

Он шагнул внутрь. Прихожая, совмещённая с кухней. Сквозь паутинку занавесок слабые отблески ночного света проникали в дом. Шаг, другой, третий — крадучись, он пробирался к комнате.

И вдруг — чёрная тень мелькнула из-за угла.

Так быстро, что он даже не успел среагировать. Раздался собачий рык, и огромный пёс вцепился ему в руку.

Шамиль с грохотом повалился на пол. Пёс висел на руке, рвал её, утробно рычал, держа мёртвой хваткой.

— Сука… — выдохнул Шамиль.

Бах! Бах! Он стрелял в пса. Но тот дёргал его за руку, мешая прицелиться. Пули уходили в сторону.

Бах! Ещё один выстрел — пуля попала в собаку. Пёс взвизгнул, отпустил хватку, отшатнулся и забился в угол.

Шамиль подскочил, сжал пистолет и ринулся в комнату, уже не думая красться. Скрываться больше не имело смысла.

* * *

Я долго не мог заснуть, раздумывал про тайны этого чёртового городка. Что же такое случилось, что мэр подставил Олесю? Конечно, она работала против нас, с тем и пришла. Она ведь вообще-то неплохая девчонка. Я разбираюсь в людях, да и Коля не ошибся в этот раз. Возможно, она… пересмотрела свои убеждения, и Быков просто слил её таким образом.

Черт! Нужно будет её найти раньше, чем местные менты. С этими мыслями я и уснул.

Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг меня разбудил грохот на кухне, какая-то возня. Мухтар рычал. И зло рычал.

Твою мать, к нам кто-то вломился!

Рука сама дернулась под кровать — привычка держать пистолет наготове осталась еще с девяностых.

— Коля, вставай! — рявкнул я.

И тут из кухни послышались выстрелы, а потом взвизгнул Мухтар. Так громко и отчаянно, что сердце защемило.

«Сука, он подстрелил нашу собаку», — мелькнула в голове тревожная мысль.

В одних трусах и с пистолетом я кинулся на звук, и тут увидел его. Человек с оружием, отбившись от пса, вскочил и навёл ствол куда-то в сторону, в другую комнату. Там был Шульгин.

Бах! — он выстрелил.

Бах!

— Твою мать! — крикнул Коля и спрятался за дверной косяк.

— Не высовывайся! — крикнул я и одновременно с этим выстрелил сам. Целился в киллера. Несомненно, это киллер. Он явно пришёл по наши души.

Пуля пробила бандита — я попал ему в плечо или куда-то в корпус. Он дернулся, пригнулся и спрятался, нырнул за стену.

Я выстрелил ещё, но пуля попала в то место, где он только что стоял.

— Макс, ты как? — крикнул Коля.

— Я норм. Где твой пистолет? — переговаривались мы с ним.

Я-то прекрасно знал, что Колин пистолет сейчас в другой комнате — его беспечность, его слабость. Сколько раз я его ругал за это, но Шульгин всю жизнь был Шульгиным, и в одночасье это не исправишь.

Но Коля на лету понял мой намёк.

— Ствол у меня! — крикнул он. — Давай, с двух сторон зажмём гада!

Чтобы ввести нападавшего в заблуждение, грамотно мне подыграл. Теперь киллер думал о том, что ему надо отстреливаться на два фронта.

Этот эффект надо было подкрепить. Быстро осмотревшись, я схватил стул и швырнул в коридор. Тот с грохотом полетел — бах! бах! — раздались выстрелы. Стул в щепки. Если бы это были наши головы…

Зато приманка сработала. В то же мгновение я сделал нырок, катнулся по полу, пользуясь темнотой дома. Выскочил из укрытия молниеносно — и увидел его, притаившегося за стеной.

— Бах! Бах! — я выстрелил.

Он вздрогнул — сначала из руки выпал пистолет, а потом и сам повалился на пол.

Я хотел выстрелить еще, чтобы наверняка… Но увидел, как из виска течет струйка. Одна из пуль попала в голову. Труп. Фу-у-ух…

— Готов, — крикнул я. — Выходи. Чисто!

Всё произошло быстро, но я тяжело дышал, как будто разгрузил вагон с углём.

Конечно, ещё нужно всё проверить. Я щёлкнул выключателем. Зажглась лампочка. Испуганный Коля, в трусах и майке, вышел на свет. Перед нами лежало тело с раскрытыми глазами. Под глазом синяк, челюсть опухла, но мы сразу узнали его.

— Твою дивизию… — выдохнул Коля. — Мэр послал за нами своего телохранителя… Это что вообще происходит в этом чертовом городке? А?

И тут заскулил Мухтар.

— Мухтарчик! — крикнул Шульгин, кинувшись к нему.

Пёс, плача, полз к хозяину и оставлял за собой кровавый след.

— Он спас нам жизнь, — глухо проговорил я, чувствуя, как в горле встал ком. — Жалко Мухтарку…