Глава 16

— Что, опять за старое принялся? — воскликнула Маришка, упёрев руки в бока.

— Не гунди, женщина! — проворчал Михалыч. — Хочу и пью! Я мужик или кто?

— Мужик! Выпил, вжик! И не мужик! — передразнила она его, выуживая из-за дивана чекушку водки, припрятанную Михалычем.

Пить он стал гораздо меньше, но все же втихаря прикладывался — бросить так быстро пагубную привычку у него не получалось. Маришка разрешала выпивать только по субботам после бани — раз в неделю. А у Михалыча душа просила праздника чаще. Вот они и поругались.

— Мне алкаши не нужны! — разорялась она. — Нажилась, натерпелась!

— Да какой я тебе алкаш! Я же… так, для аппетиту! Пятьдесят фронтовых!

— Все вы так говорите! А потом собирай букет — белочка, цирроз, еще вещи пропиваете!

— Э-э, женщина! Ты на меня-то не гони! Да я ни одной вещи за всю жизнь не пропил, да это последнее дело, — полыхал праведным гневом Михалыч.

— Все вы мастера лапшу на уши вешать!

— Все, успокойся! Не кричи так, Олеся услышит. Неудобно перед людьми будет, — он замахал перед ней руками, пытаясь угомонить.

— Да пусть слышит, пусть все знают, — фыркнула Маришка.

В это время Олеся вышла погулять, подышать свежим воздухом, восстанавливать силы. А Маришка с Михалычем продолжали ругаться так, что, как говорится, пух летел.

— Куда собрался? — вскинулась Маришка, увидев, как Михалыч одевается и натягивает куртку.

Кажется, разошедшись не на шутку, она готова была любой его жест истолковать как провокационный.

— Пойду в лес, лозу собирать, — ответил он, беря рюкзак.

— Ты меня за дуру держишь? Какой лес? На ночь глядя!

— Не ночь ещё, а вечер.

— Вот если ты уйдёшь сейчас, — прошипела она, прожигая его взглядом, — можешь тогда вообще не возвращаться.

Маришка фыркнула и обиженно отвернулась, но про себя подумала: «Ничего, сейчас отойдёт, оттает, подойдёт, обнимет. И, может, даже я ему разрешу эту чёртову чекушку допить среди недели, будь она неладна».

Но Михалыч направился на выход.

Бам!

Маришка вздрогнула от удара двери, распахнула окно и вслед крикнула:

— Погоди! Ты куда?

В ее голосе уже не было гонора.

Но тишину больше ничто не нарушило — ни ответа, ни привета. Михалыч даже не обернулся. Куда он ушёл, она не знала. Денег у него нет, ещё не заработал. Только это и успокаивало её теперь, с пустым карманом не сбежит. Хотя если захочет уйти — уйдет.

Маришка качала головой, а по щекам катились слезы. Всхлипывая, она думала себе — что же я за дура такая набитая?

Хотела броситься вслед, но силуэт ее избранника растаял где-то в наступающих сумерках.

* * *

Михалыч шел быстрым шагом, не оглядываясь. Завернув за поворот, остановился, достал из пачки сигарету, прикурил.

Домой ему возвращаться не хотелось. Да и стоит ли возвращаться? Будет еще баба ему указывать, что делать! Всю жизнь жил — сам себе хозяин, а тут… Вот коза-а…

С этими мыслями Михалыч шатался по городу, куда-то бредя, пока вдалеке не увидел купола церкви. В вечернем небе они поблескивали тусклым золотом. Будто манили. Это было самое красивое зрелище в неприметном городке.

Интересно, подумал Михалыч, а золото на куполах настоящее? Сколько стоит кусочек такого купола?

* * *

Мэр Быков и полковник Круглов сидели в тёплой беседке, перед ними глубокий поднос с еще дымящимися шашлыками. На столе водка, закуска.

— А нехилый у тебя дом получился, — одобрительно крякнул Быков, оглядывая территорию за беседкой.

Они отдыхали на усадьбе начальника полиции.

— Ну так… Всю жизнь копил, — хмыкнул Круглов.

— Ага, рассказывай. Копил он. Видишь, как сразу жизнь в гору пошла, когда ты согласился мне помогать.

— Ой, Лёва… — вздохнул Круглов. — Сколько себя помню, всю жизнь тебе помогаю. Всю жизнь. Вот ты как был двоечником в классе — списывал у меня, — с тех пор я тебе и помогаю.

— Ну, скажешь тоже — двоечник! — немного обиделся Быков. — Между «хорошо» и «удовлетворительно» у меня всегда было, а ты — отличник хренов. В пятерочниках всю жизнь ходил. И чего ты добился бы, если бы не я? Получал бы сейчас свой голый ментовской оклад и лапу сосал бы.

— Нет у нас такого понятия — «голый оклад», — пробурчал Круглов. — Нам ещё за звание дают и доплачивают за особые условия службы, и районный коэффициент, и…

— Ой, да что ты к словам цепляешься!

Круглов пожал плечами и улыбнулся. Он взял шампур и откусил сочный кусок горячего мяса.

— Я тебе вот что хочу сказать, — продолжил мэр, — Такие хоромы ты бы не отгрохал сам ни на оклад, ни на коэффициент. Это раз. А во-вторых, Олежа, если у нас всё выгорит и будет так, как мы задумали, ты потом и знать не будешь, куда девать эти деньги.

— Буду матрасы ими набивать, — усмехнулся Круглов и плеснул в стопки из бутылки. — В бассейн засыплю, купаться буду.

— Ты лучше сейчас подумай, куда прятать столько бабок, — с хитрой ухмылкой произнёс мэр.

— Не дели шкуру неубитого медведя, — проворчал Круглов, поднимая стопку. — Давай лучше под горяченькое.

Они чокнулись, выпили, поморщились и закусили. Дела потихоньку начинали налаживаться, и вновь появилось ощущение, что у них все под контролем.

— Хороший шашлычок, — одобрительно кивал Быков, жуя кусок мяса.

— Еще бы! Сегодня ещё бегал.

— Между первой и второй — промежутка совсем нет, — Быков налил ещё по одной стопке. — Давай теперь за то, что мы… короче… за победу. Ты угандошил этого антипиарщика. Спасибо тебе — компромат забрал. Надо же! Под самым носом сидели. А я был уверен, что это те два мента.

— Правда, второго-то мы не нашли, — пожал плечами Круглов. — Измаил, вроде, его зовут. Ну… — он махнул рукой куда-то в сторону леса.

Мол, сплыл — да и ладно.

— Ну ты же сам говоришь: еврейчик тебе рассказывал, что кто-то его дружка там пришил. Вот интересно — трупа же тоже не нашли. Кто его мог убить, и вообще — правда ли это?

— Какая разница — правда или нет? — усмехнулся Круглов. — Нет человека — нет проблемы. А тот еврейчик исчез навсегда. Там уже и отказной материал состряпали: причина — возгорание, неосторожное обращение с огнём, курение в квартире. Всё по действующему, так сказать, законодательству.

— Видишь, — похлопал его по плечу мэр. — Вот можешь же, Олежа, когда захочешь.

— Слушай, можешь не называть меня Олежей? — тихо спросил Круглов. — С детства терпеть не могу, когда меня так называют.

— Ха-ха! Олежа ты и есть, Олежа. Чего, мне тебя называть товарищем подполковником, что ли? Нет. Для меня ты всегда Олежа.

Быков повертел в руках пустую стопку и нахмурился, улыбка сползла с его лица. Он вспомнил неприятное.

— Так что давай, друг Олежа, найди мне ещё эту чёртову Олесю Маркову и туда же отправь — ко всем чертям, в ад или в рай, куда она заслужила. Единственная заноза у нас осталась — она. Чую, всплывёт ещё. Где-то затаилась, гадина.

Полковник кивнул, но недовольное выражение не исчезло с его лица.

— Ищем мы ее, ищем.

— Плохо ищете, — мрачно ответил Быков. — Слушай, она же мутит с этим, с одним из оперков пришлых… этим, как там его фамилия? Шульгин, да?

— Шульгин, он самый, — кивнул Круглов.

— Ну так можно же предположить, что она на него и выйдет. Вот через него и найди её.

— Хм, а это мысль. А вообще — я ведь, Лёва, был прав. Я тебе сразу сказал, что эти менты не при делах — они не по твою душу приехали. А реально расследовать убийство. А ты всё давил…

— Ну прав, не прав — что ж теперь обсуждать. Хоть так, хоть сяк выходит — они под меня копают. Сам видишь. Так еще теперь эта заноза — Маркова. Слушай, я так думаю, с этими ментами тоже надо вопрос решать по-взрослому.

— В смысле? — вилка зависла в руке подполковника.

— Короче, — продолжил мэр, не замечая удивления Круглова, как пропустил и его досаду и недовольство, — давай зачистим всё на хер вконец, чтобы комар носа не подточил, если что. Чтобы всё как в роддоме — стерильно. Избавься и от этих оперов тоже. И тогда Олеся будет просто не нужна. Зачем тогда её искать незнамо где? Если даже она на кого-то выйдет, ей никто не поверит. Единственная её надежда — эти менты, как ты говоришь, они честные. И они могут за неё впрячься. А их уберём — и кто за неё впряжется? Ха, никто.

Выражение лица у него было такое, будто он уже всё придумал, всё решил.

— Ты что, Лёва, берега попутал? Это же менты, — попытался втолковать ему Круглов.

— И что? Менты… Ты, вон, тоже мент, а такими делами ворочаешь.

Быков похлопал друга по плечу, улыбнулся лукаво:

— Давай, давай, Олежа, собери яйца в кулак и сделай последний рывок. Не хочу, чтобы эти менты по земле ходили. Если надо, я найду тебе помощников.

— Помощников? — буркнул Круглов. — Не надо. Сам справлюсь.

— Вот и замечательно, — сказал мэр. — Давай ещё бахнем по третьей, но не чокаясь. Как говорится, по третьей — за любовь.

* * *

Михалыч бродил бесцельно с сумкой на плече. Уже стало темнеть, холодало — он зябко поеживался. Вошёл на территорию храма, глазел словно турист, но, на самом деле ему было плевать на всё это. Он хотел только убить время и позлить Маришку. Дать ей понять, кто в доме хозяин. Хочет — гуляет, не хочет — тоже гуляет.

Он задрал голову и смотрел на купола. «Ишь ты, интересно — золото все-таки это или нет… но светится как настоящее», — подумал он. Тут споткнулся о ступеньку и крепко выругался, матернулся так, что ворона на соседнем дереве каркнула и улетела.

— Нехорошо сквернословить, сын мой, — раздался сзади тягучий, грудной голос.

— Поучи еще меня, — буркнул Михалыч, почувствовав, как задело за больное, и обернулся.

Увидел священника в рясе.

— Ой, земеля, извини, я не знал, что ты это, ну… — проговорил растерянный Михалыч, понимая, что чуть не послал лесом священнослужителя.

Нет, в Бога он не верил, но тут понятно — был бы перебор.

— Храм закрыт, приходи завтра, — сказал отец Арсений.

— Да я это… я так, поглазеть, — пробормотал Михалыч, понуро опустив голову. — Ладно… я пошёл. Бывайте.

— Вижу, что тебя что-то гложет, — тепло заметил батюшка.

— И ничего меня не гложет, — отмахнулся Михалыч. — Всё, это самое… пучком.

— Не лукавь. Вижу, что гложет… Есть у меня средство для тебя, для твоей души, — прищурился Арсений.

— Средство? — при слове «средство» у Михалыча загорелись глаза. Он подумал, грешным делом, что батюшка хочет с ним раздавить бутылочку под видом проповеди. — Ну, от средства не откажусь.

— Храм закрыт, пойдём в трапезную, — сказал священник.

«Ну точно», — подумал Михалыч, — «Сейчас забухаю с попом. Вот потом мужикам расскажу: пил, дескать, со слугой Божьим. Ха, прикольно».

Они вошли в полутёмное помещение. Отец Арсений зажёг свечи, хотя под потолком висели слабые, тусклые лампочки. Стало чуть светлее. Он налил воды, поставил деревянную кружку.

— Вот, пей, — сказал он.

— Это что? — поморщился Михалыч.

— Вода освящённая, очищающая. Пей, тебе говорят.

— А что, покрепче ничего нет? И закусочки бы не мешало… сальца, огурчиков, — буркнул Михалыч.

— Пей, — ровно, но уже неуловимым образом более строго повторил Арсений.

Михалыч подчинился, выпил, и даже когда делал первый глоток, всё ещё надеялся, что там окажется кагор — «кровь Христова», как он вспомнил. Но это была обычная вода. Черт ее побери.

Разве это можно назвать средством? Кругом обман.

— Ну а теперь рассказывай, — сказал отец Арсений.

— Чего рассказывать?

— Что случилось? Что гложет? Чем живёшь, чем дышишь?

— Ничего не гложет, всё у меня зашибись по жизни.

Михалыч поёрзал на скамье, думая, что с таких посиделок лучше сваливать вовремя — но как-то неудобно было перед человеком в рясе. Священник же посмотрел на него спокойно и сказал:

— Исповедоваться тебе нужно, сын мой. Душу облегчить. Станет тебе легче. Понимаешь, грех, он как камень — таскаешь его на сердце, а потом удивляешься, что жить тяжело. Бог не требует, чтобы ты был свят, Он хочет, чтобы ты был честен. С самим собой, с Ним. Не бойся — я не судья, я только свидетель. Всё, что скажешь здесь, — не выйдет за эти стены. Исповедь для души, как баня для тела. Вот ты в баньке пот льёшь, чтоб грязь вышла, а тут — слова льёшь. И тоже полегчает. Попробуй, сын мой. Никому не вредно душу излить.

— Исповедаться? — пробурчал Михалыч. — Что, жаловаться, что ли? Жалиться тебе?

— Нет, — мягко сказал батюшка. — Исповедоваться — не жаловаться. Не по-человечески это — жить с грузом на сердце. Впустить надо Господа в душу свою, принять и покаяться. Вот что ты такого в жизни сделал, что тебе не даёт покоя, отчего ты плохо до сих пор спишь? Расскажи мне, и Бог тебя услышит. Попроси у него прощения, помолись, и он облегчит твою душу, и это больше не будет тебя беспокоить.

— Не будет беспокоить? — переспросил Михалыч.

В голосе его послышалось искреннее, почти детское любопытство. Так, как мальчишка, он только что смотрел на купола.

— Не будет, — уверенно повторил священник. — Отдай этот камень Богу.

Михалыч поморщился, почесал затылок.

— Ну, блин… — пробормотал он. — С чего начать-то…

— Не сквернословь, — осёк его батюшка.

— А? — смутился Михалыч. — Ладно, я… слушай, а правда поможет?

— А ты проверь, — наставительно сказал Арсений, — что тебя больше всего гложет? Что ты боишься признать?

Михалыч молчал, глаза у него потухли. Потом, словно отрезвлённый, выпалил:

— Я это… батю своего…

Он вдруг замялся, уставился в пол.

— Что — батю своего? — мягко, но настойчиво спросил настоятель.

— Я его… в дом престарелых сдал, — проговорил Михалыч, едва слышно. — Ну… короче, избавился.

В трапезной повисла тягостная пауза. Отец Арсений не упрекнул. Он лишь тихо, по-отечески, спросил:

— И что ты чувствуешь?

— Ну он… он такой был, — запнулся Михалыч. — Бил меня в детстве, понимаешь… Я подумал, что так лучше, что ему там и уход, и общение. Но говорят, он от тоски помер. Говорят, тосковал по дому. Вот и всё. А у меня жилплощадь освободилась.

— И это тебя гложет? — тихо спросил батюшка.

— Да, — выдавил из себя Михалыч. — Я, вроде как, отомстил, да… а что-то нехорошо у меня в душе.

Отец Арсений посмотрел на него с сочувствием:

— Сын мой, покаяние — это не оправдание и не забвение. Это признание и попытка исправить. Ты сказал мне правду, и это уже шаг. Мы можем помолиться, попросить прощения, и, если надо, помочь делом. Главное — не прятать это в себе, не держать в сердце. Господь слышит тех, кто открывается.

Михалыч сгорбился, глаза его стали влажными, голос дрожал:

— Я не знаю, как… я не знаю, что делать теперь.

— Начнём с малого, — мягко сказал батюшка. — С молитвы, с просьбы о прощении. Знай — ты не один. Грех великий ты совершил. Нарушил заповедь Господню: «Почитай отца твоего и матерь твою». Покайся, попроси прощения у Господа.

— Как это — проси? — вдруг вспылил Михалыч. — Ничего я не буду просить! Никогда, слышишь, никогда и ни у кого не просил! Мой батя сам виноват. Всю жизнь меня хворостиной лупил! Или, скажешь, это любовь родительская? Да тьфу, пошёл он… да пошли вы все! — Михалыч вскочил, зыркнул зло. — Ещё сижу, дурак, уши развесил, поверил, что легче станет. Ага, как же… легче только, если выпить и закусить! Вот настоящий бальзам для души, — он пощёлкал пальцем по горлу. — А остальное — всё фуфло!

— Не говори так, — строго сверкнул глазами отец Арсений. — Это бесы через тебя говорят. Не злись. Покаяться не хочешь — ладно. Созреть для этого надо. Вижу не созрел, не осознал.

— Ага, как же… Разбежался я — зреть, — буркнул Михалыч, делая шаг прочь из-за стола. — Аривидерчи, пишите письма.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Погоди, ты куда? — окликнул его Арсений и пошёл за ним. — Ну, не хочешь каяться — ладно. Вижу, душа твоя ещё не готова. Но давай хотя бы накормлю тебя.

При слове «накормлю» Михалыч остановился:

— А есть что пожрать-то? Ты ж говоришь, закрыто на ночь.

— Есть, — спокойно ответил отец Арсений.

— А ты не будешь уговаривать меня каяться?

— Не буду, — улыбнулся батюшка.

— Ну ладно, давай! Слушай, а может, и переночевать где найдётся? А то я, знаешь, со своей поругался. Из дома ушёл и думаю — где теперь? На вокзале, что ли, кантоваться… Так оттуда гоняют…

— Найдём, где переночевать, — кивнул Арсений. — У нас домик как раз освободился. Послушник Тихон покинул нас.

— О, спасибо. Это вот дело. Оно, может, и правда… И это… извини, батюшка, если чего наговорил. Я так, в сердцах. Душа не на месте, поругался со своей, а всё дело-то — ерунда же. Хотел выпить маленько, а она вспылила, ну и я тоже, слово за слово. Ну, житейское всё…

Михалыч дёрнул плечами, не зная, как выразить свою досаду. Отец Арсений положил руку ему на плечо и тихо сказал:

— На то мы и люди, сын мой, чтоб оступаться. Не ангелы ведь, а живые. Главное — уметь вовремя остановиться и не копить зло в сердце.

Вместе они снова пошли к храму.