Глава 18

Я сидел в комнате для допросов и ждал. Конвоир привёл его быстро. Арсений Иванов теперь был без рясы и без креста, того огромного, что всегда висел у него на груди. Волосы слиплись, глаза потускнели. Весь в бинтах. Рана от моей пули оказалась нетяжелой, он мог сам передвигаться. И вот, что удивительно — в нём не осталось ни одного признака священника, только вряд ли это от боли и повязок.

Он сел напротив. Конвоир на миг задержался у двери, но я сделал знак — уходи. Дверь за ним захлопнулась. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Ну, рассказывай, — сказал я. — Зачем хотел меня видеть? Только давай без твоих этих… проповедей.

Он усмехнулся.

— Какие тут проповеди… Я всё расскажу. Где, когда, кого… Со следствием сотрудничать буду… Но только при одном условии.

А это интересно, он ещё условия ставит. Я не стал возмущаться и переспросил ровно:

— И каком же?

— Ты должен доделать начатое мною.

— Что? Убивать грешников? — опешил я. — Ты что, совсем поехал?

Он поднял взгляд. В глазах — блеск. Фанатичный? Нет. Вполне себе осмысленный расчет.

— Я не закончил, — тихо проговорил Арсений, поясняя. — Не все заповеди очищены кровью. Мэра Быкова я не достал. А ведь он — главный. Великий грешник, Максим.

— Э-э… Нет. Мэр мне, допустим, самому не нравится, но я, знаешь ли, не убийца, а мент, — отрезал я. — Это противоречит самой сути.

— Он не должен оставаться у власти, — говорил бывший поп, будто не слыша меня. — Ты должен его уничтожить… Ну хоть не физически, по-другому. Пусть падёт без пули. Ты ведь честный человек, я это знаю, мне это заметно. Ты же видел, как всё катится во тьму. Я хотел остановить это. Хотел, чтобы люди поняли: нельзя так жить.

Он говорил всё быстрее, и я понял — его не остановить. В нём кипела вера, но не та, что спасает, а та, что сжигает.

— Ты думаешь, я убивал, — заговорил он, уже как на исповеди. — Что это насилие и зло. Нет… Я очищал. Каждый из них нарушил заповедь, плюнул на закон Божий. Если позволить им жить дальше — всё рухнет. Мир превратится в помойку грехов, где благодать никому не будет нужна. Люди забыли страх, а без страха нет совести. Одно должно быть с другим, на том мир стоит. Я просто вернул им страх. Хоть на миг. Без крови и смерти им не понять, что Бог — и есть сама жизнь. Я всего лишь инструмент, рука, которой Он карает. Если я остановлюсь, зло победит окончательно. И человечество не выдержит. Гниль победит плоть, — он попытался дёрнуть руки вверх, как бы воздев их, но ему помешали рана и наручники, — и света больше не будет.

Я слушал, не перебивая. Его голос дрожал, и в нём не было раскаяния. Только убеждённость в своей правоте.

— Это всё хорошо, — сказал я, наконец. — Только вот ты же никакой не святоша. Кадровый офицер, прошедший Чечню. Ты воевал, убивал. И знаешь, что у каждого своя правда. Ты всем не навяжешь единую. Даже если веришь, что говоришь от имени Бога.

Он опустил глаза и впервые за весь разговор смотрел просто человеком. Задумался, поморщился, погладил бороду и проговорил так, будто каждое слово давалось с трудом.

— Я воевал… да… Вот тогда я и понял, что моя миссия — как-то повлиять на этот мир. Что я не могу оставить всё… прямо так, тогда всё было бы зря. Когда просидел в яме у «чехов» две недели. Я думал, что белого света не увижу больше. Но со мной был один русский. Нет, не солдат. Священник.

Я видел, как в его глазах мелькнуло что-то живое. Словно он снова оказался в той яме, и воспоминания бередят ему душу — со старой раны снимается корка, и пусть это больно, зато обретаешь возможность дышать.

— Мы долго говорили. Он открыл мне глаза. Тогда я почти умер, но как будто родился заново. А он умер от голода и побоев у меня на руках, только успел отдать мне свой нательный крест. С тех пор я с ним не расстаюсь, — сказал Арсений и коснулся груди, будто касался того самого креста.

— И что, это он велел тебе убивать людей, нарушающих заповеди? — поинтересовался я.

— Нет… Он был слишком добр, слишком мягок. Может, поэтому и не выжил. А я — я выжил.

— И вот ты теперь здесь, — я посмотрел прямо на него. — Он умер, твердо веря, что делает всё правильно. А ты — теперь преступник, и тебя будут судить. У тебя столько убийств за плечами, вряд ли выберешься на свободу когда-нибудь.

— Свобода там, где мои помыслы. Где бы я ни был — в тюрьме или на воле — я всегда свободен.

Слова звучали туманно. Он сам себе верил, и это делало его опасным. Я видел, как где-то глубоко в нём сидит сломленный человек, покалеченный войной. Может, это и стало толчком к его перерождению в того, кем он теперь стал. Или нет.

— Судебно-психиатрическая экспертиза, — произнёс я твердо, — скорее всего, признает тебя вменяемым.

Он не спорил. На его руках было много крови. Тот гаишник, у которого он забрал автомат, умер на месте. Слава богу, Михалыч выжил. Сейчас он в реанимации, врачи говорят, что жизни ничего не угрожает. Конечно, не всё можно вылечить, может, последствия и останутся. Или вот Тихон, его поместили в психушку — батюшка его знатно обработал. Убеждал этого беднягу, что именно он совершал все убийства, пользуясь провалами в памяти у послушника. Придёт ли этот человек в себя когда-то? Никто не знал.

— Ну так что, — уставился на меня Арсений. — Ты решишь вопрос с мэром?

— Этот вопрос я в любом случае решу, но не потому, что ты этого хочешь, и не потому, что, как ты там говоришь, он великий грешник. На моём языке это слово звучит по-другому — преступник большого масштаба.

Арсений кивнул и облегченно выдохнул.

— Но позволь спросить, — пробубнил он. — Как ты меня вычислил? Я все никак не могу понять, я же всё делал правильно. Я был осторожен.

Я посмотрел на него очень внимательно, словно давая ему самому время ещё подумать. А потом ответил:

— Заповеди, на листке, что нашли в комнате у Тихона за шкафом слишком грамотно составлены, ни одной опечатки.

Арсений нахмурился, а я продолжал.

— Я видел рукописный молитвенник Тихона, тот, который он держал в столе. Там в каждом слове чуть ли не по две-три ошибки. Он едва окончил восьмой класс, по русскому у него и тройки, скорее всего, не было. На бумаге действительно была кровь Тихона — экспертиза ДНК это подтвердила. Ты, видно, постарался, достал образец. Нетрудно было, если он сидел у тебя в подвале, на привязи.

Он внимательно смотрел на меня.

— Тот вой в храме, звук, который я слышал, — продолжил я вслух, будто перебирал события. — Это был не ветер. Это был человеческий стон. Это те приметы, что есть. Но бывают ещё такие приметы, которых нет.

Лжесвященник глянул на меня с недоумением. А я кивнул и добавил:

— Маска трикотажная, чёрная — её нашли у Тихона в комнате, и на ней не оказалось следов ДНК. Она была тщательно выстирана перед тем, как ты её подкинул.

Арсений обхватил голову руками и уставился в пол.

— Я пробил тебя по базе, — тихо сказал я. — Узнал твое прошлое. Бывший боевой разведчик. Кроме того, охранник мэра стрелял в тебя, когда ты пытался Быкова прирезать. Он зацепил плечо. Тогда, при нашей последней встрече, я сделал вид, что случайно похлопал тебя по плечу. Ты ещё меня отчитал, а это была не фамильярность. Это была проверка. И ты эту проверку не прошел — выдал себя, поморщился от боли.

— Да, — проговорил батюшка и усмехнулся, — ловко ты меня провёл. Ни за что бы не подумал, что такой зелёный пацан может так легко раскрутить меня… Опытного…

— Часто внешность обманчива, — я холодно улыбнулся.

Он снова потёр бороду и посмотрел на меня долго, пристально.

— Вот смотрю на тебя, Яровой, и вижу, что ты такой же, как я. Ты будто из той эпохи, будто человек из прошлого. Этот мир тебе не близок, но он катится в пропасть, и тебе не всё равно. Я не знаю, почему так думаю, но уж за это ты меня не осудишь, так я скажу: в тебе кто-то другой живёт.

Я лишь пожал плечами.

— Жаль, что мы не были союзниками, — добавил он. — Мы могли бы сделать многое вдвоём.

Я усмехнулся:

— Мы по разные стороны баррикад. Ты преступник, я мент. Союз невозможен.

Он ухмыльнулся, глаза вспыхнули тихой злобой.

— А чем мент отличается от преступника? Тем, что совершает насилие, прикрываясь законом, государством, а не словом Божьим. Ты такой же, как я.

— Отличие в том, что я отвечаю за свой поступок перед законом, — сказал я. — А ты выбирал, кому жить, а кому умереть. Это не миссия. Это преступление. Поступок не по совести…

Он посмотрел на меня с той самой одержимостью, что делает монстров ещё страшнее.

— А у тебя есть совесть? — прошептал он. — Разве на твоих руках нет крови?

— Совесть проверяется делом, — ответил я.

Он рассмеялся тихо.

Он закусил губу, потом снова погладил бороду. В его движениях было столько упрямства, что можно было подумать, будто вся жизнь — это спор, который он просто не желает проиграть.

Я встал. Свет лампы резал глаза, тень падала на гладкий стол между нами.

— Теперь твою судьбу решит суд. Не Божий, а земной, — сказал я спокойно. — А я, будь уверен, соберу все доказательства.

Я повернулся к двери и крикнул:

— Конвойный!

Дверь открылась. На пороге показалась фигура дубака. Арсений ещё мгновение смотрел на меня, будто не переставал удивляться. Он встал, аккуратно погладил бороду.

— Суд — так суд… — сказал он тихо.

* * *

Я направился в кабинет начальника местной полиции. Круглов сидел с хмурым лицом, уткнулся в монитор и на что-то долго смотрел на экране. Когда я открыл дверь и уже сделал два шага внутрь, он вдруг расплылся в улыбке, как будто действительно был рад меня видеть.

Я сильно сомневался, что тут есть хоть крохотная толика искренности.

— Заходи, Максим, садись, — он привстал и протянул руку.

Я пожал ему ладонь в ответ. Круглов был в хорошем настроении. Оно и понятно, наш успех с Шульгиным пошёл ему в копилку. Поймали опаснейшего преступника, раскрыли кучу убийств — этот случай уже прогремел в новостях.

Он откинулся на спинку кресла, глаза всё ещё блестели, но во взгляде я уловил какую-то опаску. Он знал, чуял, что со мной всё ещё надо быть осторожным.

— Ну… слушаю…

— Сними с неё обвинение, — сказал я прямо, — ты же знаешь, что Маркова ни при чём.

— Да-да, — замялся Круглов, — там все ровно. Экспертиза ДНК показала, что на руле и на рукоятке коробки переключения передач были следы, оставленные только погибшим Шамилем. Если хочет, пусть пишет заявление на Мамедова, но смысла я не вижу. Он же мертв, что толку…

Я посмотрел на него в упор.

— Но это было сделано по указке мэра, — добавил я. — Ведь так? Так зачем множить сущности? Шамиль — фигура промежуточная. Давай она на мэра заяву и накатает.

Он встал и подошёл к окну, задержал взгляд на пустом дворе.

— Тут, Максим, сам понимаешь, — проговорил он тихо, — Лев Сергеевич у нас фигура неприкосновенная. Вряд ли кто поверит шебутной журналистке. Её слова против кучи свидетелей и против самого Быкова.

— Не п*зди мне, Олег, — сказал я резко, — ты просто его друг, или бизнес-партнёр, или как там у вас это называется. Поэтому ты его выгораживаешь. Захотел бы — засадил бы его. Всё штука в том, что это не в твоих интересах.

Круглов вздохнул.

— Да при чём тут лично я? Я обычный подполковник, звёзд с неба не хватаю. Понимаешь, система так устроена. Она съест любого, кто полезет против неё.

Он пожал плечами и попытался улыбнуться, но улыбка не вышла.

— Всё нормально, маньяка мы взяли. Кто бы мог подумать, что это отец Арсений…

— Одного маньяка мы взяли, а второй на свободе, — тихо, но твердо проговорил я.

— Ну, не нагнетай, Яровой… Кстати, от Льва Сергеевича тебе благодарность. Он просил передать.

— Не нужна мне его благодарность, — ответил я. — Одной хватило.

— Ну как же, ты всё-таки поймал того, кто покушался на его жизнь. Теперь он может спать спокойно.

— Насчёт спокойно — не уверен, — улыбнулся я. — Всё-таки мы с Шульгиным ещё здесь.

— Это ненадолго, — улыбнулся в ответ Круглов. — Скоро вы уедете. Сейчас Арсений Иванов даст показания, ваша миссия по оперативному сопровождению дела будет завершена, командировка закончится.

— Ты так и хочешь от нас избавиться… — усмехнулся я, не стараясь сделать эту усмешку доброй.

— Да нет же, нет, — замахал руками Круглов. — Признаю ошибку. Был не прав. Вы молодцы, нашли убийцу. Действительно это оказалась серия. Поэтому предлагаю отпраздновать, так сказать, нашу победу. Не здесь, конечно, есть одно местечко.

— Опять начинаешь? — приподнял я бровь. — Деньги будешь совать?

— Нет, нет, какие деньги! — засуетился он. — Сейчас чисто от души… встретимся, посидим, как полагается. На загородной базе есть сауна, неплохое место. Кстати, принадлежит Льву Сергеевичу, не буду скрывать. Но если он тебе неприятен, я его звать не буду. Мы просто посидим, попаримся, отдохнём немного. Шульгина бери, конечно.

Он говорил мягко, с улыбкой, будто приглашал заключить перемирие.

— Ну пойми, Максим, должен же я вас как-то отблагодарить. Деньги ты не берёшь… Ха!

При слове «деньги» я напрягся.

— Да шучу я, шучу! — быстро разулыбался Круглов. — Какие деньги? Так что давай, в эту пятницу. Адрес я скину. Хотя нет, зачем — мой водитель вас заберёт, доставит, как положено.

— Посмотрим, — сказал я, поднимаясь. — Возможно, попариться бы и не мешало.

— Ну вот и ладненько, — обрадовался Круглов.

Я вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

* * *

Лишь только Яровой покинул кабинет, Круглов взял телефон и набрал номер.

— Алло, Лёва, — проговорил он. — Кажется, Яровой повёлся. Да, будут они в сауне. Обставим всё как несчастный случай.

Он понизил голос и продолжил тихо.

— Ну, сам понимаешь, место-то, скажем так, известное, тем более, твоя банька. Ну, там специалист нужен, чтобы кое-что с проводочкой подшаманил. Ну, знаешь, может, в бассейне коротнуло, током пробило изоляцию. И раз — два трупа. Чисто нужно сделать.

Круглов сделал паузу, как бы проверяя реакцию на той стороне линии.

— Да, они под тебя копают. И меня заодно потянут. Денег точно не возьмут. Как ты и говорил, вопрос надо с ними решать. Ты был прав.

* * *

Наша «Тойота» после той погони приказала долго жить. Восстановлению не подлежала — в утиль. Вот и выходило, что теперь я опять без колёс.

Пока ждал такси на крыльце ОВД, набрал Колю.

— Алло, ну чего, как там Мухтар? — спросил я.

— Да вот уже ходит даже, — ответил он. — Во дворе его выгуливаю.

— Надо будет в пятницу его оставить одного, — сказал я.

— Ну, уже можно будет, а что?

— Да нас тут в баньку позвали, в сауну.

— О, это дело! Нормас! — обрадовался Шульгин.

— Да погоди радоваться, — прервал я его. — Круглов позвал, а сауна принадлежит мэру.

— М-да? А на хер нам это? — тут же сменив тон, буркнул он.

— Пойдём, — сказал я. — Только осторожно. Они что-то задумали, нужно выяснить, что именно. Будем начеку.

— Эх… а я-то думал, реально отдохнём, — вздохнул Коля. — Пивко с рыбкой, косточки погреем, может, девочек закажем.

— Всё бы тебе девочки, — хмыкнул я.

— Да ладно, я шучу. Я, кстати, с Олесей помирился, — проговорил Шульгин, и слышно было, как он улыбается в трубку. — Переписываемся. Сегодня встретиться хотим. Ты же придёшь вечером с Мухтаркой посидеть?

— Конечно, приду. Куда я денусь, — ответил я.

* * *

Мы дождались, когда стемнеет, и только тогда перелезли через забор. Огромная территория, аккуратно подстриженные газоны, бассейн, вычурные фонари и какие-то служебные постройки.

— Ни хрена себе, — прошептал Коля, оглядывая всё это, — вот это да. Отгрохал себе Быков поместье…

Я прислонился к холодной кромке забора и глянул на бассейн, где отражение дома шло рябью. Олеся говорила, что подвал должен быть сбоку от бассейна. Там, мол, у него сейф или какое-то тайное хранилище с документами. Если раздобыть бумаги — мэру крышка.

— Откуда Олеся это знает? — чесал затылок Шульгин.

— Да не дёргайся, сама не была. Говорит, что мэр по пьянке как-то проболтался.

Мы пригнулись и двигались в тени, стараясь не попадать в обзор камер, которые натыканы тут были повсюду. Подкрались по тропинке, вход в подвал торчал одинокой будкой.

Дверь в будку была заперта, естественно. И ключа у нас не было, зато была монтировка. Я подставил её к замку, сделал рывок. Замок заскрипел и поддался. Дверь треснула, чуть отъехала, и мы спустились по бетонным ступеням в подвал.

Помещение с низким потолком встретило нас запахом сырости. Вдоль стен шли стеллажи, на них — банки, канистры, коробки с запасами. Дубак, как в холодильной камере. В общем, погреб как он есть, только очень обстоятельный.

— Да он тут к апокалипсису готовится, — пробормотал Коля. — Столько провизии.

Я прошёл по рядам, светя фонариком. Мы искали сейф. Но ничего похожего на сейф не было видно.

Я потянул первый попавшийся стеллаж. Конструкция заскрипела и, к моему удивлению, сдвинулась. На шарнирном механизме стеллаж отъехал в сторону — и открыл вмурованный в стену сейф. Он выглядел монументально, дверца тяжёлая, замок за стальным листом дверцы.

— Блин, — пробормотал Коля, почесывая затылок. — Эту монтировкой не возьмёшь.

— А нам и не надо его вскрывать, — сказал я. — Мы пришли, чтобы убедиться. Теперь надо думать, как сегодня же к утру выбить санкцию на обыск и привезти сюда местных. Всё оформить официально. Можем уходить.

— Погоди, — сказал Коля, приглядевшись, — а сейф-то, кажется, не заперт.

— Как — не заперт?

Он потянул за ручку. Массивная дверца с глухим скрипом открылась. Мы посветили внутрь фонариками.

— Пусто, — выдохнул я.

— Чёрт… пусто, — повторил Шульгин. — Что за подстава?

Я уже хотел проверить стенки, как вдруг где-то в глубине раздался резкий металлический звон. Громкий и противный, будто звонили в ржавый колокольчик.

— Твою мать! Сигналка сработала! — выдохнул я. — Уходим!

Не успели среагировать. С потолка что-то громыхнуло, и тяжёлая металлическая решётка рухнула прямо на проход, отрезав нас от выхода.

— Чёрт! Сука! — крикнул Коля. — Это же ловушка!

— Ну, Олеся… — выдохнул я, хмурясь. — Подставила нас…

— Она предала нас! — воскликнул Шульгин, выхватывая телефон и пытаясь набрать номер. — Ё-моё! Не ловит здесь связь. Не ловит!

Мы попали в мышеловку. Я вытащил пистолет. Коля своего не взял — шли ведь на разведку, а не в бой. Один ствол на двоих.

— Ну что, — сказал я, прислушиваясь к шагам наверху, — ждём, кто сюда придёт. Встретим…

* * *

Лев Сергеевич проснулся из-за сработавшей сигнализации, спешно нацепил очки, неуклюже подскочил к монитору и увидел на камерах видеонаблюдения, как двое проникают в его подвал. Он сразу узнал этих двоих.

Удовлетворённо потер ладони. Ловушка сработала, и попались в неё не его конкуренты-враги, для которых она была уготована, а те самые менты, которые под него копают. Это даже лучше, чем он ожидал. Настроение поднялось. Он быстро набрал Круглова.

— Алло, приезжай, я поймал ментов. Нужно решить с ними вопрос. Прямо сейчас решить. В смысле, не можешь? Я же тебе говорю, срочно приезжай, Олежа! Ты там не проснулся, что ли?

— Я сейчас не могу, я с сыном. Я за рулем, — судя по шуму, Круглов действительно вёл машину.

И если это так, то на переднем сиденье у него сейчас сидел подросток.

— Ты что по ночам катаешься? Я вот спал, пока…

— Так получилось… Я забрал его со вписки. Там все бухие и травку курят.

— Откуда забрал? — не понял Быков.

— Не важно.

— Да канеш, не важно… Да похеру, приезжай с сыном, пусть в машине подождёт. Удача сегодня на нашей стороне, Олег! Сауна отменяется, все решится прямо сегодня!

— Ладно, сейчас буду, — пробурчал Круглов.

Голос у него был недовольный. Но Быков не стал думать о том, что подростка, почти взрослого парня, надо будет ещё уговорить тихо посидеть в отцовской машине. Не его это была забота.

* * *

Прошло минут пятнадцать-двадцать с тех пор, как нас отрезало от внешнего мира. На ступеньках где-то наверху послышались шаги. Я убрал пистолет за спину, курок взведён, патрон в стволе. Готов к выстрелу, если что.

Но тот, кто шёл, не вышел в проём, остался за углом. Он проговорил:

— Максим Сергеич, ну что же вы так вломились к уважаемому человеку? Я думал, мы хорошо поговорили.

Я сразу узнал голос, это был Круглов.

Потом подполковник добавил:

— Швырните пистолетик свой через решётку, тогда продолжим разговор.

— Да мне и с пистолетом нормально, — сказал я.

— Ну, Максим Сергеич, ты же понимаешь, что никто не знает, что вы здесь, — раздалось снова. — Сейчас мы подвальчик закроем, а вы тут, как в холодильнике, запросто окочуритесь. Так что давай, в твоих интересах вести переговоры.

Я махнул рукой.

— Ладно, — сказал я. — Держи.

Перед тем как швырнуть пистолет, я вытащил из магазина все патроны. Ссыпал их в карман. Пистолет полетел за решётку. Всё, мы пустые.

— А вдруг у него второй пистолет? — донёсся второй голос, и его я тоже быстро узнал. Это был Быков.

— Да нет у них второго, по камерам же видно было, — возразил Круглов.

И тут мы заметили камеру с инфракрасным глазком, аккуратно замаскированную под потолком подвала. Ловушка была подготовлена основательно.

К решётке подошли оба, Быков и Круглов. Мэр просто сиял от счастья. Наконец-то он нас победил, одолел.

У Круглова в руке лежал пистолет, не табельный, какой-то импортный, в полумраке не разглядеть, явно левый ствол. Через решётку он направил его на нас с Шульгиным. Нам было некуда деваться.

— Ну что, ребятушки, — торжественно пропел мэр. — Финита ля комедия. Допрыгались. Сработала моя ловушка. Это тупая журналистка Олеся всё вам рассказала, да? А я…

Он улыбался и гордился собой. Голос его дрожал от удовольствия.

— Я специально кинул ей дезинформацию, — продолжал он. — Проверить на вшивость, так сказать, потому что Лёва умный, предусмотрительный. Но скажу честно я не знал, что это она именно вам расскажет. Думаю, может, кому-то и сольёт. Из конкурентов. А тут вы. Ну, это ещё лучше.

— Слышь, гражданин Быков, — отозвался я, — открывай калитку.

Он усмехнулся, зло смотрел на нас, но улыбка не сходила с лица.

— Нет уж, ребятушки, — лыбился он. — Это будет ваша могила. Ну, что встал, Олежа, стреляй. Я хочу посмотреть, как они подыхают.

Улыбка с лица мэра сползла, голос его стал зловещим. Круглов медлил.

— Не дури, подполковник, — сказал я тихо, смотря прямо на Круглова. — Ты ещё можешь принять верное решение.

Круглов переводил ствол то на меня, то на Колю, и не смотрел мне в глаза. Колеблется. И я решил зацепить его.

— Ты сам рассказывал, как в девяностые боролся с бандитами, — произнёс я, — ты же был честный мент тогда, так? Что теперь изменилось?

Круглов сжал рукоятку крепче.

— Ну что, Олежа, дави на спуск, — подзуживал его мэр. — Ну что же? Кишка тонка, ссышь… Эх, вечно тебя надо мотивировать.

В этот момент сверху по лестнице послышались шаги. Мы все замерли. Оттуда послышался чей-то голос.

Вниз спустился подросток. Лицо его было в полутени, на вид лет четырнадцать, правая рука в гипсе. Он влетел в подвал, глаза широко раскрыты.

— Папа, — закричал он, — ты что? Выстрелить хочешь? Это же… помнишь, я тебе рассказывал, что меня один мужик спас? Так вот — это был он.

Парень ткнул пальцем в сторону Шульгина. Мэр изменился в лице.

— Бл*ть, Олежа! — рявкнул он. — Ты всегда лажаешь! Какого рожна тут твой пацан?

Круглов на это не ответил, только скомандовал твердо, глядя на сына:

— Уйди.

— Но папа…

— Уйди, — велел он снова, и тон его показывал, что он не будет терпеть возражений.

Руфер взбежал по ступенькам, обернулся и крикнул, уходя:

— Он мне жизнь спас! Или это тебе ни о чём, а?

Но спорить паренёк не стал, скрылся. Знал, видно, что в такие моменты отца лучше не злить.

Мэр, едва дождавшись, чтобы подросток ушёл, зашипел, красный от гнева.

— Всё! Стреляй, Олежа.

Ему бы остановиться и бросить взгляд на школьного товарища. Но он всё продолжал брызгать слюной:

— Ну! Чо медлишь, Олежа?

Бах!

Выстрел громыхнул в подвале оглушительно. В замкнутом пространстве ударило по перепонкам. Заложило уши.

В этом гуле, словно в немом кино, мэр осел, схватившись за грудь. В его глазах застыло недоумение, на лице появилось удивлённое выражение, которое словно кричало:

— За что, Олежа⁈

Круглов пустил пулю прямо в сердце хозяина усадьбы.

Быков свалился мешком. Он был мертв, но глаза оставались открытыми и будто всё продолжали удивляться.

Из груди, в районе сердца, бежала тоненькая струйка крови. Она стекала все медленнее и медленнее. Сердце перестало биться, и кровь остановилась.

Круглов нажал на какой-то рычаг. Решётка с тихим скрипом отъехала и освободила нас.

Подполковник глянул на труп мэра, нахмурился и медленно процедил:

— Я же просил не называть меня Олежей.