Глава 15 · Фермер

Весна 1895 года пришла в Петербург рано: очень мокрая, ветреная, с тяжёлым темным небом, которое то проливалось холодным дождём, то вдруг расступалось, являя бледную, почти прозрачную голубизну, словно напоминавшую о том, что и в этих широтах когда-нибудь наступает тепло. Невский чистили от зимней грязи, дворники старательно скребли тротуары, а в окна Аничкова дворца тянуло тем особым запахом, какой бывает только в северных городах на переломе сезонов: смесью талого снега, конского навоза, сырого камня и неуловимого обещания скорого теплого лета. Кирилл, просидев над бумагами всё утро, подошёл к приоткрытому окну, вдохнул этот запах и неожиданно для себя с остротой, почти физической, ощутил, что скучает по Сибири. Не по Новосибирску, которого в этом времени ещё не существовало, а по тому воздуху, который он помнил из своего детства в прошлой жизни: сухому, чистому, пахнущему разогретой на солнце хвоей, а не вечной питерской сыростью.

Но тосковать было некогда. В кабинете его ждала папка с надписью «Столыпин Пётр Аркадьевич. Ковенский уездный предводитель дворянства», та самая, которую он запросил у министерства внутренних дел неделю назад. В другой вселенной этот человек через десять с лишним лет станет премьер-министром и попытается провести ту самую аграрную реформу, которая могла бы спасти империю от грядущих потрясений, но запоздает. В этой вселенной Кирилл не собирался ждать ни десяти лет, ни даже одного года. Аграрный вопрос, который он до сих пор откладывал, занимаясь более срочными делами: армией, академией, лесной фабрикой, бюджетом, — теперь вставал перед ним во всей своей колоссальной, подавляющей значимости. Россия была крестьянской страной на четыре пятых, и до тех пор, пока крестьянин оставался привязанным к общине, к чересполосице, к выкупным платежам и к сохе, никакая индустриализация не могла быть по-настоящему успешной.

Дело было даже не в деньгах, хотя и в них тоже. Дело было в человеке. Крестьянин, задавленный общинной круговой порукой, не имел стимула работать лучше, сеять больше, применять удобрения и машины. Если урожай делился поровну, а земля каждые несколько лет перераспределялась по едокам, то какой смысл был вкладывать силы в свой надел, если завтра его отдадут соседу? Получался замкнутый круг: бедность рождала лень, лень — бедность, и так из поколения в поколение, веками, пока вся Европа уже перешла к интенсивному земледелию, русский мужик всё ещё пахал деревянной сохой. Сломать этот круг можно было только одним способом: дать крестьянину землю в частную собственность, дать ему право выйти из общины, дать кредит и защиту закона. Короче говоря, превратить его в фермера.

Именно это Кирилл и намеревался сделать, и именно для этого ему нужен был Столыпин.

Пётр Аркадьевич Столыпин прибыл в Петербург через четыре дня после вызова, неблизкий путь от Ковно до столицы, даже по железной дороге. Он был наслышан о новом императоре, но никогда не видел его вблизи и, судя по тому, как он вошёл в кабинет — высокий, чернобородый, с той особой, чуть тяжеловесной статью, какая бывает у людей, привыкших к седлу и к просторной одежде, — не знал, чего ожидать. Кирилл встретил его стоя, без свиты, как встречал всех, с кем собирался говорить о деле, о важном деле, а не о протоколе. Внимательно оглядел. Столыпину было тридцать три года — возраст, который в России считался почти юношеским для государственной карьеры, но в котором человек уже успевает и послужить, и понюхать жизни, и набраться того опыта, который не заменяется никакими университетами и сделать себе большую карьеру.

— Пётр Аркадьевич, — начал Кирилл, когда они уселись за стол, и на этот раз на столе не было ни карт, ни чертежей, ни смет, а только стопка чистой бумаги и несколько отчётов о состоянии сельского хозяйства за прошлые годы, — я вызвал вас сюда, потому что навожу справки о людях, которые могли бы занять пост министра земледелия. Ваше имя мне назвали несколько человек, и все они говорили о вас как о человеке, который не только понимает сельское хозяйство, но и не боится перемен. Мне сказали, что в своём ковенском имении вы ведёте хозяйство по-новому, что вы ввели севооборот, применяете удобрения и машины. Это правда?

Столыпин, ожидавший, видимо, обычного в таких случаях обмена любезностями, с ответом не замешкался. Голос у него оказался низкий, уверенный, с той спокойной медлительностью, которая свойственна людям, привыкшим сначала думать, а потом говорить.

— Правда, Ваше Величество. Я убеждён, что сельское хозяйство в России нуждается в коренном переустройстве, и как можно скорее. Мы пашем так же, как пахали при Алексее Михайловиче, и собираем вдвое меньше, чем могли бы собирать. Но для того, чтобы что-то изменить, нужно менять не только агрономию, но и условия, в которых живёт крестьянин. Община, выкупные платежи, чересполосица, всё это связывает ему руки по рукам и ногам.

Кирилл выслушал это с тем особым чувством, которое он про себя называл «узнаванием правильного человека». Всё, что говорил Столыпин, совпадало с его собственными мыслями, и совпадало до такой степени, словно они оба читали одни и те же книги, хотя, разумеется, читали они разное, но выводы, к которым пришли, были одинаковы. Это было редкостное везение, и он не собирался его упускать. Так может больше и не повести.

— Пётр Аркадьевич, я буду говорить с вами прямо. Я хочу провести в России аграрную реформу. Не частичную, не постепенную, а такую, которая перевернёт всё землеустройство. Я хочу, чтобы крестьянин перестал быть крепостным общины. Я хочу, чтобы он стал фермером, человеком, который владеет землёй, передаёт её по наследству, сам решает, что сеять, когда пахать, кому продавать урожай. Я хочу, чтобы тот, кто готов работать больше других, получал за это больше, а не делился с ленивым соседом по решению схода. Я хочу, чтобы деревня перестала быть тормозом для всей страны. И я хочу, чтобы вы, Пётр Аркадьевич, стали человеком, который проведёт эту реформу.

Столыпин не изменился в лице, но Кирилл заметил, как он задумался. Видно было, что он ждал какого-то разговора, но не такого, не с места в карьер, не самого главного, не того, о чём он, вероятно, думал долгими вечерами в своём уездном захолустье, где он был самым главным человеком.

— Ваше Величество, — ответил он после короткого молчания, во время которого, казалось, взвесил каждое слово, — это не просто реформа. Это переворот. Община и круговая порука существовали столько, сколько помнят себя наши крестьяне. Если их разрушить, нужно дать людям что-то взамен, не только землю, но и поддержку, и защиту. Крестьянин, выходящий на хутор в одиночку, должен знать, что за ним стоит государство. Иначе его сожрут те, кто сейчас держит власть на сельских сходах.

— Я это понимаю, прекрасно понимаю — сказал Кирилл, — и именно поэтому я не собираюсь просто издать указ и забыть о нём. Я собираюсь создать систему. Слушайте меня внимательно, потому что я расскажу вам главное, а остальное вы доработаете сами.

Он встал и подошёл к карте, но на этот раз не к той, что висела на стене, а к маленькой, лежавшей на отдельном столике, карте европейской части России с обозначением губерний. Палец его упёрся в южные, чернозёмные земли.

— Первое. Каждый крестьянин, который захочет выйти из общины и начать самостоятельное хозяйство, получит землю в частную собственность. Землю отводят не в общинном поле, а отдельным участком, тем самым отрубом или хутором, о котором вы, несомненно, думали. Государство поможет с размежеванием. Второе. Тем, кто решится на такой шаг, мы дадим поддержку. Я хочу, чтобы каждый, кто рискнёт, получил коня. Настоящего, рабочего коня, а не клячу. И плуг, и телегу, и семена на первый год. Всё это будет выдаваться через Крестьянский банк под залог земли. Ссуда долгосрочная, с отсрочкой погашения на три года. Но проценты я хочу сделать особыми, стимулирующими. Первый год три процента годовых. Второй — пять. Третий — десять. Дальше обычная ставка. Пусть поселенец чувствует, что чем быстрее он встанет на ноги, тем меньше потеряет на платежах.

Столыпин, который до этого слушал не перебивая, при последних словах подался вперёд и попросил разрешения записать. Кирилл кивнул, и тот, вынув из кармана небольшой блокнот, принялся набрасывать цифры, комментируя их вполголоса, словно думал вслух.

— Три, пять, десять… Это остроумно, Ваше Величество. Очень остроумно. Тот, кто захочет тянуть, заплатит дороже. Тот, кто встанет на ноги быстро, отделается малым. Это не наказание и не поощрение это расчёт. Крестьянину будет понятно.

— Именно, — подтвердил Кирилл. — Я не хочу, чтобы помощь государства выглядела как подачка. Это должен быть договор, выгодный обеим сторонам. Крестьянин получает шанс. Государство получает налогоплательщика. Продолжаю. Третье. Переселение. Я знаю, что в центральных губерниях земли на всех не хватит. Поэтому одновременно с реформой мы начнём масштабное переселение в Сибирь и на Дальний Восток. Тем, кто поедет, — подъёмные, освобождение от налогов на пять лет, земельный надел в собственность, 10 голов скота на семью. Это огромные расходы, я понимаю. Но они окупятся. Мы заселим пустующие земли, создадим новые рынки, обеспечим страну продовольствием и людьми там, где сейчас их нет. А тех, кто захочет остаться у себя в губернии, — тех будем устраивать на отруба. Пусть каждый выбирает сам.

Столыпин продолжал записывать, но теперь уже медленнее, словно каждая новая цифра требовала от него паузы для осмысления. Кирилл, заметив это, приостановился и дал ему время. Он знал, что вываливает на человека колоссальный объём информации, но не сомневался в том, что Столыпин способен её переварить. Исторический Столыпин на пике карьеры держал в голове десятки губерний, тысячи цифр, сотни проектов. Этот, пока ещё молодой, но уже закалённый службой, должен был справиться не хуже.

— И последнее, — произнёс Кирилл, возвращаясь к столу и садясь напротив. — Я хочу, чтобы вы стали министром земледелия. Вернее, я хочу, чтобы вы стали чем-то большим, чем просто министр. Я хочу, чтобы вы стали главным архитектором новой русской деревни. Вы будете отвечать не только за агрономию, но и за землеустройство, за переселение, за кредитование, за агрономическое образование. Я поручу вам формировать комиссии, подбирать людей, готовить указы. И я обещаю вам свою полную поддержку до тех пор, пока вы делаете дело. Если кто-то попытается мешать вам, он будет иметь дело со мной.

Столыпин смотрел на него молча, и в его тёмных глазах читалась сложная гамма чувств, которую Кирилл затруднился бы описать одним словом. Там было и удивление, и насторожённость, и то особое, глубоко запрятанное воодушевление, какое бывает у человека, которому вдруг предлагают заняться именно тем делом, ради которого он и пришёл на государственную службу, но уже успел разочароваться в ней, натолкнувшись на стену равнодушия и рутины.

— Ваше Величество, — сказал он наконец, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — Вы говорите мне вещи, о которых я думал годами, но которые никогда не надеялся услышать от престола. Я согласен. Но позвольте мне сказать прямо: я не царедворец. У меня тяжёлый характер, я плохо лажу с интриганами и не умею кланяться. Если вы ставите меня на это место, у меня будет много врагов. При дворе, в министерствах, в губернских собраниях. Меня будут травить. Возможно, меня будут пытаться подсидеть. Я должен знать: выстоите ли вы, если давление станет слишком сильным?

Кирилл встретил этот вопрос с тем же спокойствием, с каким встречал все прямые вопросы, которые ему задавали люди дела. Он понимал, что Столыпин не напрашивается на комплименты, он действительно реально хочет знать, не окажется ли его покровитель слабее его врагов.

— Пётр Аркадьевич, — ответил он, — я выдержал несколько недель междуцарствия, когда кое-кто из моих ближайших родственников планировал регентство. Я разогнал эти планы без единого выстрела. Я провёл несколько реформ за несколько месяцев, и пусть пока они ещё не дали плодов, они идут. Мои враги не сильнее меня. А ваши враги это мои враги. Если кто-то попытается помешать вам делать то, что я вам поручил, он перестанет быть моим другом, даже если он мой родственник. Запомните это. И пусть ваши враги тоже запомнят.

Столыпин помолчал, потом закрыл блокнот и спрятал его в карман сюртука, тем самым жестом, который Кирилл уже видел у Витте и который означал, что разговор окончен, а работа началась.

— Когда прикажете приступать? — спросил он просто.

— Немедленно. Я объявлю о вашем назначении завтра. А пока поезжайте к себе в Ковно, соберите дела, придите в себя. Через две недели я жду вас здесь с первым проектом указа о крестьянской реформе. Не всеобъемлющего, а общего, рамочного, который задаст направление. Детали будем прорабатывать потом. И ещё. У меня к вам личная просьба. Когда будете писать проект, помните не только о цифрах, но и о людях. Крестьянин это не просто производитель зерна. Это человек, русский человек, который веками жил в неволе и которому мы теперь говорим: будь свободен. Не каждый умеет быть свободным. Многие растеряются. Многие испугаются. Пишите так, чтобы они не испугались. Чтобы поняли, что свобода это не наказание, а награда. Поняли, что государство не обманет. Что земля, которую они получат, — их навсегда. Что конь, которого им дадут, — их, и никто его не отберёт. Что налог, который они заплатят, он справедлив и посилен. Сделайте так, чтобы они поверили нам.

Столыпин встал. Он был высок, почти на голову выше императора, и в эту минуту, стоя посреди полупустого кабинета, освещённого бледным весенним солнцем, он казался не просто чиновником, а воплощением той самой новой России, которую Кирилл задумал построить: сильной, прямой, серьёзной, чуждой столичной мишуре и готовой работать до седьмого пота.

— Я сделаю всё, что смогу, Ваше Величество, — сказал он. — И даже больше. Потому что дело, которое вы мне поручаете, — это дело всей моей жизни. Я не подведу вас, можете довериться мне.

Он поклонился и вышел. Кирилл ещё долго сидел за столом, перебирая бумаги, но мысли его были далеко, в тех самых деревнях, которые он видел из окна поезда во время своей осенней поездки. Он вспоминал покосившиеся избы, тощих коров, мужиков, глядящих на царский поезд с тем выражением, которое означало не вражду, не подобострастие, а вековую, неизбывную усталость. И он думал о том, что если Столыпин справится, если реформа пойдёт, если через десять лет на месте этих деревень появятся крепкие хутора со стабами, с амбарами, с новыми орудиями и с теми самыми фермерами, о которых он говорил, — тогда всё остальное тоже получится. Потому что сильная страна это не только сильный царь. Сильная страна это миллионы сильных людей, которые знают, что они работают на себя, и которые готовы защищать эту страну, потому что им есть что терять.

Он взял чистый лист и написал вверху: «О крестьянской реформе. Основные начала». Затем, подумав, приписал сбоку: «Фермер». Слово было иностранное, но он знал, что оно приживётся. Как приживутся и хутора, и отруба, и переселенческие эшелоны, идущие на восток, и новые люди, которые вырастут на этой земле и назовут её своей, может быть, впервые за всю русскую историю.