Глава 26. Я здесь

«Приложение 12-D: Желание спасти напарника ценой собственной жизни классифицируется как: а) Героизм (если сработало), б) тактическая ошибка (если нет), в) психоэмоциональный сбой (если напарник противоположного пола)».¹ Стерильный свет ламп. Холодный воздух, пропитанный едкой стерильностью антисептика и резким запахом озона. Гул оволятора – низкий, навязчивый, будто хриплое дыхание раненого зверя. Гесс сидел в кресле напротив прозрачного купола, его мощный торс обнажён до пояса, кожа испещрена нанозаплатками – тёмными, словно запекшаяся кровь, пятнами, пульсирующими в такт его учащённому сердцебиению. Пальцы нервно скользнули по ближайшей заплатке на рёбрах, и он почувствовал, как под ней стягивается плоть, будто живая рана дышит. Штаны, единственное, что осталось на нём, были прожжены в нескольких местах, края дыр обуглены кислотой. Он машинально коснулся ожога – и тут же сжал зубы, резко одёрнув руку. Даже спустя часы боль не утихала, жгла, словно напоминая: ты жив, а она… Грязные ступни босых ног оставляли мутные следы на безупречно чистом стеклянном полу – грязь, кровь, пепел, всё, что осталось от него в этом мире. Он не сводил глаз с оволятора. Девушка внутри – обнажённая, хрупкая, почти невесомая. Её тело, всегда скрытое под грубой тканью комбинезона, теперь было обнажено до последней черты. Бледная кожа, почти прозрачная на запястьях и ключицах, с синеватыми прожилками вен, напоминала не фарфор – нет, скорее лёд, готовый треснуть от малейшего прикосновения. Тонкие, но крепкие мышцы – не грубые, как у солдат, а гибкие, как у гимнастки, вычерчивали плавные линии, которые он знал наизусть. Длинная коса, всегда туго заплетённая, теперь распустилась, раскинулась вокруг головы, словно пепельный ореол, отдельные пряди колыхались в растворе, будто пытались удержать её здесь, в этом мире. Гесс не отводил взгляда. Не смел. Впитывал каждую деталь, каждый изгиб, каждый вздох машины, поддерживающей её жизнь – потому что если он перестанет смотреть, если хоть на секунду закроет глаза, она исчезнет. И тогда всё будет кончено. Тишину разрывал только гул оволятора и редкие щелчки микродронов, копошащихся внутри купола, словно жуки-падальщики, уже готовящиеся к последнему обряду. Гесс сидел, сжимая кулаки до хруста в суставах. Взгляд прикован к голоэкрану, где строчка за строчкой выводились цифры, графики, диагнозы. Нейронный перегруз. Разрывы капилляров сетчатки. Микроинсульты в лобных долях. Повреждение гиппокампа. Отказ симбиотического интерфейса на 43%. Каждое слово прожигало сознание, как плазменный разряд. Она теперь там. За стеклом. Тоненькая. Хрупкая. Как засохший цветок, забытый между страниц старой книги. Казалось, дунь – и она рассыплется в прах. Не уберег. Гесс резко вскочил, кресло с грохотом отлетело назад, скрежеща по полу. Он потянулся, чувствуя, как рвутся едва затянувшиеся рубцы на спине. Нанопластыри на рёбрах жгли, зудели, сводили с ума – он с яростью сорвал один, и под ним обнажилась розовая, воспалённая плоть, болезненно реагирующая на малейшее движение воздуха. Ладонями вжавшись в тёплую поверхность купола, он ощутил глухую вибрацию аппаратуры. Пальцы скользили по стеклу, оставляя жирные, мутные разводы. Внутри медленно кружились микрочастицы, подсвеченные мертвенным голубоватым сиянием, превращая камеру в призрачный аквариум. Он приник ближе, впиваясь взглядом в детали: девичьи, пухлые, слишком бледные губы – обычно сжатые в жёсткую складку, теперь разомкнутые, безвольные, как увядший лепесток. Хрупкая шея, где едва пульсировала тонкая ниточка жизни; изящные, высокие груди, поднимавшиеся слишком медленно, слишком слабо. Взгляд рванулся вниз – на запястьях алели следы от браслетов комбинезона, которые она всегда затягивала до боли, несмотря на его предупреждения. Ребра, выпирающие под тонкой кожей. Плоский живот, втянутый, будто от удара. Мягкий изгиб бёдер. Узкая светлая полоска между ног – девичья, почти стыдливая. Длинные ноги. Красивые. Какого дохлого шерва она оказалась среди служителей культа Создателя? Могла бы сейчас жить в одном из тех мрачных замков, что громоздятся на Северном континенте, словно древние стражи времён. Уже бы вышла замуж за достойного лиглянского аристократа. Рожала бы детей в окружении заботливых слуг. Старела бы в покое, окружённая роскошью и почётом. Их пути никогда бы не пересеклись в этом безумном водовороте событий. Эта мысль вонзилась в его сознание, как раскалённая игла, пронзая насквозь все защитные барьеры. Он с силой провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, въевшуюся в него, словно ржавчина в металл. Он должен был предусмотреть всё до мелочей. Проверить каждый сантиметр отсека на биоактивность. Заметить кладку ещё издалека. Пристрелить шерва с первого же выстрела. Но допустил непоправимое – позволил ей шагнуть вперёд, навстречу опасности. Пальцы снова потянулись к пластырям, сдирая их один за другим, словно физическая боль могла заглушить ту агонию, что терзала его душу. Мысли крутились в голове, как острые лезвия в дробилке, разрывая его сознание на части. Провал. Полный провал. Ошибка первая: не проверил отсек на биоактивность должным образом. Ошибка вторая: просмотрел смертоносную кладку. Ошибка третья: позволил ей идти впереди. Ошибка четвёртая: не добил шерва с первого выстрела. И пятая. Самая роковая. Она лежит перед ним, борется за жизнь. Дышит с трудом. И он не имел никакого права подвергать её такой опасности. С трудом оторвав взгляд от её беззащитного тела, он отступил от оволятора и начал мерить шагами кабинет, чувствуя, как его босые ступни неприятно прилипают к холодному стеклянному полу. В его жизни никогда не было места настоящей любви – так он убеждал себя до встречи с этой хрупкой, но несгибаемой девушкой, которая теперь балансировала на грани жизни и смерти под куполом оволятора. И вот теперь эти слова эхом отдавались в его сознании. Девять браков за спиной. И ни одного – по искренней любви. Восемь раз он заключал союзы – расчётливые, социальные, экономические и политические партнёрства. Так веками было заведено на Глизе. Так диктовала необходимость. А потом появилась Нэрис. Первая лиглянка в его жизни. Первое настоящее чувство. Девятая жена. Горькая насмешка судьбы. Жестокая ирония. Нэрис Оранг. Это имя до сих пор оставляло горький привкус на его губах, словно крепкий байранский ликёр, обжигающий изнутри. Жена его лучшего друга – Макара Аверина, того самого гениального стратега, который сейчас, вероятно, сидел в своём кабинете на 78-м этаже штаб-квартиры Внешней разведки Империи Деус, лично контролируя их операцию. Или находился на борту своего личного фрегата. Гесс яростно сжал кулаки, чувствуя, как нанопластыри натянулись на заживающих ранах, словно вторая кожа. Полигамный брак – чистая формальность. Без права на искренние чувства – ещё один партнёрский союз, прописанный в их легенде, утверждённой лично Авериным. Гесс с горечью вспоминал тот момент, когда Макар, положив руку ему на плечо, произнёс: «Для защиты её все средства хороши, верно? Даже твой брак с моей женой. Я тебе доверяю». Крепкая мужская дружба? Возможно. Но их с Макаром братство, закалённое в огне совместных операций, теперь было омрачено этим сложным треугольником отношений и трещало по всем швам. Тогда Нэрис сделала свой выбор. Просто взяла руку Макара в свои ладони – и всё стало ясно. Решение было окончательным. И, чёрт возьми, это сработало. В этом странном, вынужденном союзе он неожиданно обрёл то, о чём даже не смел мечтать – настоящую семью. Его островная резиденция превратилась в надёжное убежище для Нэрис и их детей. Все эти годы он наблюдал, как растут эти двое малышей – упрямый мальчик с ямочками на щеках, и серьёзная девочка с пронзительным взглядом отца. Он был тем, кто читал им сказки на ночь, когда Макар пропадал в бесконечных командировках… Они носили теперь его фамилию. По документам дети Макара и Нэрис были также и его наследниками. Его дом наполнился детским смехом и радостью. Он стал для них настоящим отцом. Этого должно было быть достаточно. Более чем достаточно для солдата, живущего под прикрытием. Но Вселенная, эта вечная насмешница, явно готовила ему новый удар ниже пояса, более болезненный, чем все предыдущие. Любовь к жене друга пришла вопреки всем его принципам. Подло, исподтишка. Без разрешения, без спроса. Как диверсант, тайно проникший в самое сердце его укреплённой обороны. Жестокая – потому что каждое её «дорогой» резало по живому, когда в глубине души хотелось слышать «любимый». Неудобная – ведь он замечал, как она невольно отводит глаза, когда их руки случайно соприкасаются. Саморазрушительная – потому что с каждым днём это чувство становилось всё невыносимее, всё мучительнее. В ту ночь Гесс проснулся от странного шороха в спальне – и даже не удивился. Казалось, мир давно перестал его удивлять своими поворотами. Но когда его глаза привыкли к темноте, он увидел её. Нэрис. Она стояла в дверном проёме, её тело, окутанное полупрозрачным ночным платьем, казалось сотканным из лунного света и теней. Губы дрожали, глаза – два бездонных тёмных омута – смотрели сквозь него, будто он был призраком. – Я больше не могу. Голос её был тише шороха падающего листа, но каждое слово вонзилось в Гесса острее боевого клинка. Гесс до сих пор помнил, как дрожали его руки, когда он накидывал свой халат на её дрожащие плечи. Как хрипло, почти неузнаваемо звучал его собственный голос. – Мы оба потом пожалеем об этом. Прости. Он не помнил, как она ушла. Не помнил, как оказался в ванной комнате. В памяти остались только хруст стекла, острая боль в костяшках и собственное отражение, разлетающееся на тысячи осколков. Ненавидел себя за слабость. За то, что позволил чувствам взять верх. На следующее утро он ввалился в кабинет Макара и с силой швырнул на голостол папку с планом давно задуманной операции. – Либо ты отправляешь меня одного, либо я не отвечаю за свои действия. Голос был чужим, хриплым, почти безумным от внутреннего напряжения. – Мак, это предел. Мне нужно как-то справиться с собой. Макар поднял на него взгляд. Его глаза – пустые, бездонные, холоднее межзвёздной пустоты – пронзили Гесса насквозь, будто видели все его тайные мысли и чувства. Будто Макар уже знал, чем всё это закончится. И он снова не подвёл. Операция «Игра» началась с той изящной простоты, которой славился гений Макара. Ничего лишнего – только точные, выверенные до миллиметра ходы. Сначала – Аверины-Оранг. Они появились на горизонте игрового сообщества, как призрачные тени из тумана, ненавязчиво подбрасывая крохи информации о Гессе. «Слышал, он где-то здесь…» «Говорят, его видели на окраинах Сектора…» Шепотки, намёки, дразнящие полуправды. Игроки клюнули мгновенно – их любопытство, жадность и азарт сделали своё дело. Они даже не подозревали, что уже стали пешками в большой игре. А потом – курорт. Роскошный, сверкающий, словно сошедший с рекламного постера. Идеальная сцена для спектакля. Похищение разыграли так тонко и профессионально, что даже опытные пираты, вечно чующие подвох за версту, проглотили наживку, не заметив крючка. И даже не почувствовали, как их затянуло в сети. Игра началась по всем правилам. И вот она – ещё одна лиглянка, совсем другая, непохожая на Нэрис. Её эмоции прожигали его сознание сквозь ментальную связь, словно раскалённая проволока. Гесс ощутил, как нанопластыри на груди натянулись, едва не отклеиваясь от резкого движения. Он заставил себя не скрипеть зубами от напряжения. Нэрис была… водой. Той самой – тёплой, мягкой, принимающей форму любого сосуда. Но эта девушка… Его взгляд скользнул по хрупкому силуэту за прозрачным барьером. Совершенно другая. И всё же между ними было что-то неуловимо общее. Что-то, что заставляло его стискивать челюсти ещё сильнее. Твёрдость духа. Та самая твёрдость духа, что пряталась за показной податливостью, за этой обманчивой хрупкостью. Они обе, не колеблясь ни секунды, шли на жертву. Нэрис – ради тех, кого любила всем сердцем. А Есс… Ради чего? Почему она здесь? Почему не сбежала при первой же возможности? Гесс почувствовал, как в висках застучало с удвоенной силой. Он не хотел этого знать. Потому что боялся, что ответ окажется слишком простым. И слишком страшным. Сколько раз в его жизни женщины жертвовали собой ради него? Ни разу. Никогда. Даже Нэрис. Со сколькими он был близок? Не счесть. Но никогда – по настоящей любви. Потому что, как он считал, это не обязательное условие. До этого момента. До неё. Маленькая, хрупкая, слишком упрямая для своего роста, слишком смелая для своего положения. И теперь – лежащая за стеклом, на грани жизни и смерти из-за него. Гесс сжал кулаки до хруста, до боли, до крови под ногтями. Он – разведчик, ветеран теневых операций, учёный, чьи работы по ксенобиологии цитируют в академиях. Он должен был предусмотреть всё. Но не предусмотрел этого. Не учёл, что она… Что она… Мир перевернулся. Всё встало с ног на голову. И хуже всего было то, что теперь он знал. Знал, что это значит. И боялся этого знания больше, чем любой пули, любого взрыва, любой смерти. Губы его дрогнули. Любовь. Не та бурная страсть, что выдыхается за месяц. Не холодная привязанность по расчёту. А это – готовность умереть за него. Он знал, что она готова. Но не ожидал, что это ударит так – под рёбра, в самое нутро. Что под броней цинизма и опыта окажется это: горячее, живое, невыносимое. Страх. Не за себя. За неё. За то, что эти ясные, бездонные глаза могут не открыться. За то, что он – причина. Дело было не просто в физическом влечении. Хотя да… Она была красивой опасной красотой. Гибкая, как клинок, подвижная, как ртуть. Стройная, с этой нелепой косой, так контрастирующей с военной формой. Но всё началось ещё раньше – в их первом мысленном разговоре. Когда он неожиданно поймал её эмоции – чистые, яркие, как вспышки в темноте. Она была открыта. Не так, как глизеанки, с детства обученные прятать чувства. Не так, как все те, кто видел в нём только статус и выгоду. Есс… Она была настоящей – монолитной и при этом прозрачной, как драгоценный камень, случайно найденный в груде мусора. Он начал читать её из любопытства. Потом – с жадностью, как книгу, от которой невозможно оторваться. И утонул. С головой. И выныривать не хотел. А ведь Аверин предвидел и это. Его чертовски проницательный друг и командир наверняка всё просчитал заранее – каждый шаг, каждый взгляд, каждую бессонную ночь, когда Гесс лежал, стиснув зубы, и слушал её ровное дыхание за тонкой перегородкой. И это тоже было частью Игры. А он, опытнейший оперативник, попался как последний новичок. Гесс мерно шагал по медицинскому блоку, сжимая и разжимая кулаки. Доверие между ним и Макаром было выковано в десятках операций, скреплено кровью и преданностью. Но сейчас… Сейчас он впервые почувствовал себя пешкой в игре, правила которой писал не он. И это бесило его больше всего. В коридоре послышались шаги. Дверь медленно отодвинулась. Доктор Ойле, вечно бодрый, уже открывал рот для очередной гневной тирады – но, встретив взгляд Гесса, резко замолчал. – Эм… – Ойле бросил взгляд на голоэкран, нервно сглотнул. – Я… пожалуй, зайду позже. И исчез, словно его и не было. Гесс даже не пошевелился. Его взгляд снова прилип к ней. Над хрупкими ключицами мерцала бирюзовая сеть ризоидов – симбиот отчаянно пытался восстановить порванные связи. «Она почти убила себя, спасая тебя, идиот!» Он закрыл глаза. Впервые за много лет в груди что-то сжалось так больно, что перехватило дыхание. Сердце? Единственное, что по-настоящему значимо в этом безумном мире…Любовь. Вот оно, это слово, такое простое и такое страшное. Неприятная. Неудобная. Убийственная в своей силе. Её глаза были открыты.Тихий шорох – едва уловимый, со стороны оволятора. Гесс замер, словно время остановилось. Медленно повернулся. Сердце взорвалось в груди, готовое вырваться наружу. Прямо внутрь, будто видела все его муки, весь тот ад, в котором он варился последние часы.Ясные, глубокие, как два озера под светом лиглянской луны. Есс смотрела не сквозь него – она смотрела в самую глубину его души. Гесс не помнил, как оказался рядом. Его собственная рука – грубая, в шрамах и следах недавних боёв – поднялась навстречу.Её рука медленно поднялась. Пальцы дрогнули, но с усилием выпрямились. Ладонь – бледная, почти прозрачная, словно сотканная из лунного света – прижалась к стеклу купола. Это расстояние казалось бесконечностью – и в то же время не существовало вовсе.Они не касались друг друга. Всего несколько сантиметров полимерного стекла между ними. Двое. Разделённые стеклом. Соединённые сердцами. В тончайшей преграде отражались их лица – его измученное, её обессиленное. Мир сжался до размеров этой ладони. До беззвучного обещания. Тишина… Только гул аппаратуры, только их взгляды, сплетённые в немом диалоге, где было всё – и боль, и облегчение, и что-то ещё, слишком хрупкое, чтобы назвать словами.Её губы шевельнулись, но слов не было. Только лёгкое облачко пара на стекле. Его пальцы распластались, точно повторяя контур её ладони. Но его собственное зрение внезапно затуманилось от непролитых слёз.Капля скатилась по её щеке. Он не был уверен – слеза это или просто конденсат. До немого «я здесь». ✸✵✸ Руководство по взаимодействию с неудобными реалиями (Издание 2567 года с момента Великого Откровения)»¹«Кодекс инспектора Флота: ✸✵✸