Глава 27. Останься со мной

«Стандарт 5.14: Приоритет питания. Голодный инспектор – угроза экипажу. Субъект, игнорирующий приём пищи дольше 8 стандартных часов, приравнивается к нестабильному источнику энергии: оба склонны к непредсказуемым взрывам, иррациональным решениям и требуют немедленной изоляции. Рекомендуется всегда иметь при себе три брикета экстренного пайка – два для себя, один для особо раздражающих коллег».¹ Я медленно приходила в себя, ощущая буквально каждую клеточку измученного тела, и этот процесс был мучительно болезненным. Порядком потрёпанный организм напоминал сломанный механизм, который отказывался нормально функционировать. Сознание цеплялось за реальность неровными клочьями, а физические ощущения возвращались туманными мерцающими обрывками, словно помехи на плохо настроенном голоканале. Пальцы… Сначала я их совершенно не чувствовала – лишь странное онемение, будто кто-то заменил мои руки на устаревшие протезы. Попыталась пошевелить – отозвался только мизинец, вяло изобразив едва заметное подёргивание. Остальные – холодные, бледные, тонкие палочки с синеватыми ногтевыми пластинами – оставались неподвижными, словно чужие. Новое эргокресло в моей аскетичной каюте выглядело вызывающе чужеродным элементом. Слишком живое. Слишком навязчивое. Оно заполняло тесное пространство моей норы, словно розовый слон, забредший в серую пустыню Шедара – неуместное, абсурдное, раздражающе яркое. Перламутрово-лиловая обивка переливалась в тусклом свете экономичных ламп, отбрасывая на голые металлические стены неприятные блики, которые только усиливали головную боль. Я возненавидела это кресло с первого взгляда. Этот высокотехнологичный монстр занимал почти половину каюты, нарушая привычный аскетичный порядок. Его мягкие, словно живые, подлокотники-лапы обхватили моё измученное тело с назойливой заботой, а микроскопические сервоприводы под обивкой методично разминали мышцы, будто пытаясь стереть воспоминания о пережитом кошмаре. Бесцеремонное. Встроенные сенсоры отслеживали каждый мой вздох, каждый непроизвольный спазм, заставляя розовую подсветку пульсировать в такт дыханию. Словно кресло пыталось установить с мной какую-то извращённую эмоциональную связь. Будто оно действительно сопереживало. Отвратительно. Я стиснула зубы, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. К чему Кассий – а больше дарить мне подобные вещи просто некому – вдруг расщедрился на столь дорогой подарок? Каждый элемент этого технологического чуда кричал о баснословной стоимости. Сенсорная панель управления, встроенная в подлокотник, излучала мягкое голубое свечение, предлагая на выбор десяток режимов массажа. Адаптивная система поддержки реагировала на малейшее движение, словно угадывая мои желания. Даже запах у кресла был какой-то неестественный – лёгкий аромат чего-то цветочного, нарочито дорогого, смешивающийся с привычным металлическим запахом станции. Зачем? Внезапная щедрость Кассия не вызывала ничего, кроме подозрений. Неужели он решил поиграть в благотворителя, зная, что я не смогу отказаться? Или это была плата за что-то, о чём я ещё не догадывалась? Я попыталась пошевелиться, но кресло мягко, но настойчиво удержало меня на месте. Ловушка. Розовый монстр не отпускал. И я, слишком слабая, чтобы сопротивляться, оставалась в его объятиях, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Не хочу быть обязанной. Но выбраться из этого перламутрового кошмара я пока не могла. Ноги казались чужими – тяжёлыми, безжизненными. Я мысленно представила, как пытаюсь встать, – и тут же ощутила приступ дурноты. Желудок сжался в болезненном спазме, выжимая из меня пустые рвотные позывы. Слюна во рту вдруг стала липкой и противной. Голова… О, Создатель, моя голова! Боль раскалывала череп на части, пульсируя в такт замедленному сердцебиению. Казалось, кто-то вставил мне в виски раскалённые спицы и теперь методично проворачивает их с каждым ударом сердца. Я попыталась вдохнуть глубже – и почувствовала, как по спине рассыпаются искры. Мои волосы, обычно шелковистые и послушные, теперь напоминали пучок сухой травы. Ризоиды симбиота, вплетённые в пряди, потеряли свой блеск и висели мёртвыми серыми верёвками. «Не сдохла. Ну и ладно». Мысль пронеслась с циничной ясностью. Только сейчас, через эту всепоглощающую боль, я наконец осознала, насколько близко подошла к той черте, где заканчивается «слишком» и начинается «уже поздно». Жалею? Даже не пытайтесь спрашивать. Потому что где-то там, за пределами моей боли, теперь дышит Гесс. Его сердце бьётся. Его глаза видят этот мир. И если за это нужно заплатить вот таким утром после – я переплачу ещё десять раз. Без сдачи и без малейшего сожаления. Я прикрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается солёная капля. Пусть течёт. Гесс появился в дверном проёме моей каюты внезапно, без предупреждающего стука или шума шагов. Тень от корабельных светильников коридора скользнула по его неидеально выбритой голове, подчёркивая шрамы у висков и редкие клочья кудрявых волос на макушке, которые он так яростно соскабливал каждое утро. Передо мной стоял человек. Не грозный вояка в своей устрашающей амуниции, чей взгляд часто бил поострее клинка. Усталый, вполне молодой ещё мужчина в лёгком сером комбинезоне из дышащего термотекстиля. Без привычных обвесочных ремней, без тактических перчаток и без оружия. Кисти его рук, обычно скрытые под покровом защиты, были обнажены. Крупные пальцы с выступающими суставами, покрытые целой сетью бледных шрамов и свежих царапин, с неожиданно правильными и красивыми овальными ногтями. Руки учёного, аристократа, всю жизнь вынужденного воевать. В них он держал самый простой круглый поднос, от которого поднимались клубы пара. Густой, насыщенный аромат с нотками настоящих специй и томлёного мяса ударил в ноздри. Не синтетическая бурда из пищевого синтезатора. Еда. Настоящая. Живая. – Пришёл покормить героиню, – произнёс он, и его голос, обычно стальной, сейчас звучал… мягче. Я попыталась сглотнуть, но горло сжалось. Хотела вытереть предательскую слезу, скатившуюся по щеке, но пальцы не слушались – только слабо дёрнулись на подлокотниках, словно перебитые крылья раненой птицы. Гесс заметил. Аккуратно поставил поднос на столик и, прежде чем я успела моргнуть, достал из настенного дозатора гиги-салфетку. – Прекрати, – сказал он тихо. Тёплая, влажная ткань коснулась моей щеки. Он вытирал слезу с неожиданной осторожностью, будто боялся раздавить что-то хрупкое и драгоценное. – Шервово… кресло… – прошипела я, беспомощно дёргаясь в эргокресле. Оно тут же отозвалось мягким гулом, плавно развернув меня к столику. Гесс тихо фыркнул: – Согласен. На редкость уродливая конструкция. Взял вторую салфетку. Его пальцы обхватили мою кисть с непривычной для него нежностью. Вытирал методично, словно готовя к какому-то важному ритуалу. Будто это было совершенно нормально. Будто он не был тем, кто ещё вчера одним взглядом усмирил толпу диких ыс и сразился с разъярённым шервом возле созревшей кладки! – Т-ты… – мой голос всё же сорвался в жалкий и унизительный хрип. Гесс поднял глаза – и в них не было привычного ледяного блеска. Только глубокая, месяцами накопленная усталость. И что-то ещё… Промелькнуло, словно искра, и тут же исчезло. – Тише, – сказал он. – Ешь. И в этом коротком слове не было приказа – только просьба. Я закрыла глаза, чувствуя, как по лицу снова катятся слёзы. На этот раз я даже не пыталась их остановить. Он развернул поднос. Настоящая еда. Не серая питательная масса из кухонного принтера. Круглый бокс, наполненный рагу – густым, с сочными кусками мяса, томлёнными в пряном соусе. Низкая кружка с горячим напитком: золотистым, с плавающими в нём кубиками ароматных фруктов. И хлеб – тёплый, с хрустящей корочкой. Настоящий! Одним точным движением Гесс активировал механизм трансформации моей узкой койки. Выскользнув из стены, компактное спальное место медленно развернулось, заполнив собой половину каюты. Он опустился на край. Взял ложку, осмотрел, протёр свежей салфеткой, брезгливо поморщившись. Я попыталась отстраниться: – Я… сама… Гесс лишь приподнял бровь. Мои пальцы едва шевелились на подлокотниках. – Послезавтра тренировка, – напомнил он, зачерпнув рагу. – Ойле уверяет, что к утру ты будешь как новенькая. Но… Ложка замерла перед моими губами. В его взгляде читалось немое требование: «Будешь есть. Добровольно или нет». Я стиснула зубы: – Не хочу. Он даже не моргнул. – Врёшь, – констатировал просто. – Твой желудок уже успел проголодаться, когда я вошёл. Ложка приблизилась. Аромат ударил в ноздри – мясо, специи, что-то сладковатое… Я сдалась. Первый глоток обжёг. Второй – наполнил теплом. Вкус взорвался на языке – насыщенный, глубокий. Такого я не пробовала… наверное, с самой Лиглы. Гесс наблюдал. В уголке его рта промелькнуло что-то, почти похожее на… удовлетворение? – Ещё, – сказал он. И я – о боги – послушалась. Гесс. Тот самый Гесс, чей один взгляд заставлял трепетать толпы ыс. Который без колебаний стрелял по гомоподобным ядроидам. Человек, умеющий убивать, и делавший это не раз – я прекрасно видела. Сейчас сидел передо мной и… кормил меня с ложки как ребёнка. Я закрыла глаза. Горячий, почти обжигающий глоток растёкся по нёбу. Слёзы снова непрошенно подступили, и я быстро моргнула, но одна всё же соскользнула, скатившись по щеке. Гесс заметил. Его шершавый палец осторожно стёр влагу, затем вернулся к ложке. Казалось, мой напарник не просто кормил меня – он чутко следил за каждым движением. За тем, как глотаю, как морщусь от горячего, как прикрываю глаза от удовольствия. – Почему… – голос мой дрогнул, и я сделала паузу, собираясь с силами, – почему у меня ощущение, что ты не впервой ухаживаешь за беспомощными? Мужская рука с ложкой замерла в воздухе. Затем он медленно убрал салфеткой каплю соуса с моего подбородка. Движения были точными, выверенными. Гесс, наверное, даже в носу ковыряется так. – Всё верно…– избегая моего взгляда, произнёс он на выдохе, будто выдавливая признание. – У меня двое маленьких детей. Мальчик и девочка. Близнецы. Им три года. – Ложка снова наполнилась, он подул на неё, хотя пар уже давно рассеялся. – Глизаенки… они ничего не смыслят в детях. Не любят чужих. Всегда кормил моих сам. Он пытался говорить легко, даже с намёком на иронию, но я видела, как напряжённо Гесс ждал моего отклика, хотя делал вид, что полностью сосредоточен на процессе кормления. Я замерла, переваривая информацию. Гесс. Отец. Двое малышей. В голове не укладывалась эта картинка. Воин, учёный, политик, аристократ и… качающий младенцев, кормящий их с ложечки… – Они… – начала я, но голос снова изменил. Гесс поднял глаза. В них не было привычной стали – только усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. Снова я это увидела. – Наверняка спят сейчас, – сказал он, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Я у них не единственный родитель. – Сделал паузу, его пальцы сжали ложку чуть сильнее. – Надеюсь, что вспомнят когда-нибудь обо мне. Последние слова прозвучали тихо, почти шёпотом. Я поняла – он не просто признался мне. Он признался самому себе в чём-то важном. Ложка снова приблизилась к моим губам. – Доедай, маленькая героиня. Я лишь кивнула, чувствуя, как по щеке катится очередная предательская слеза. Сегодня я, кажется, побила все рекорды по плаксивости. Но это были не слёзы боли или слабости. Реакция на это неожиданное проявление… простой человеческой заботы. – А я… – внезапно вырвалось у меня, голос дрожал, словно натянутая струна, – я была самой младшей. Никто… никто не кормил «маленькую обезьянку». – Последние слова я произнесла с горькой усмешкой. – Сыновья братьев отца… они стеснялись меня, всем говорили: «Эта девчонка – прижитая с прислугой». Что кинут – то и ела. Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. Гесс замер, его пальцы сжали ложку так, что я услышала лёгкий скрип металла. В глазах вспыхнуло что-то опасное. – Кассий… орал, как рожающий лорв² и бегал по потолку. Буквально. – В глазах Гесса вспыхнули озорные искорки. – Наши лайки спалили три серверные фермы на Барейне³.И… он резко вдруг перевёл разговор: Я моргнула, сбитая с толку этой переменой. Гесс глубоко вздохнул и взял кружку с фруктовым чаем. Пора перестать пялиться на его руки. – Представляешь? – продолжил он, с явным злорадством. – Семьдесят триллионов голосов за шесть часов. Весь теневой нет трещал по швам. – Гесс фыркнул, проводя рукой по своей идеально гладкой голове. – Арбитры еле успевали подкручивать рейтинги. Я замерла, представляя эту картину. Нелегальная трансляция, расползающаяся по теневым каналам. Анонимные зрители со всей галактики, тайком ставящие лайки под чужими идентификаторами. И посреди этого хаоса – мы с Гессом, совершенно забывшие, что за нами наблюдает едва ли не половина обитаемого космоса. Он поставил кружку передо мной, его пальцы на мгновение задержались на моих. – В топе он продержался семнадцать циклов, – добавил Гесс, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. Я в ответ ему слабо улыбнулась, представляя нашего толстого хозяина, мечущегося по командному центру. – Значит… это не случайность? Тот отсек? Нас туда специально засунули. Да? – Конечно, нет.– Он наклонился ко мне ещё ближе, и я почувствовала запах его кожи – чистый, с лёгкой горчинкой антисептика. – Я слышал, как Кассий хвастался доктору. Из трёх лидирующих пар, отправленных в блок дополнительных испытаний, прошли только мы.– Тяжёлая пауза. – Благодаря тебе. Благодаря мне. Эти слова отозвались странной болью. Я вспомнила, как рвала клятву Ордена, как отрекалась от всего, что мне было дорого. Что все эти годы держало меня на плаву. Лигла для меня закрыта. Навсегда. Неожиданно я почувствовала лёгкое прикосновение – его шершавые пальцы осторожно коснулись руки. Будто почувствовав мои мысли, Гесс мягко продолжил: – Кассий выиграл в тотализаторе целое состояние. Он кивнул на эргокресло, на тарелки с едой. – Шервовы яйца… – Никто не верил, что «эта вялая парочка белокожих» справится с шервом. Но ты сделала это. Настоящее чудо. Мы выжили. – Его голос дрогнул. – Я твой вечный должник, отчаянная маленькая лиглянка. Но ради Создателя… Никогда больше так не делай. Я нахмурилась, в груди тут же вспыхнул знакомый огонь возмущения. Как будто у меня был выбор! Собралась ему мысленно возразить. Но Гесс неожиданно поднял руку, и его палец лёг на мои губы, мягко, но непререкаемо. Тишина. Потом – едва уловимое движение, тёплое дыхание на коже, и его губы коснулись моего лба. Легко, как дуновение ветра, но от этого прикосновения по спине скользнул холодок, и сердце предательски дрогнуло. Прежде чем я успела понять, осознать – он уже отстранился. Ловко и бесшумно, как тень. – Гесс!.. – сорвалось с губ, но он уже поднимался, стремительный и неостановимый. Будто боялся, что если замедлит шаг – я вытяну из него слова, которые нам обоим так страшно произнести вслух. – Тренировки начнём послезавтра. Резко бросил через плечо, уже шагая к выходу. Голос его звучал сдавленно, будто сквозь зубы. – Да Гесс же! Мой окрик вышел хриплым, сорванным. Рука непроизвольно потянулась за ним, пальцы судорожно сжались в пустоте. Он замер. Повернулся. И в этот момент я, наконец, разглядела то, что сегодня не раз от меня ускользало за привычной маской отстранённости – то самое тёплое, беззащитное, отчего в груди предательски ёкнуло. – Останься. Пожалуйста. Тишина. Потом – едва слышный вздох, шаг навстречу. Он вернулся, опустился на край койки. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его ладонь – широкая, с грубыми мозолями – осторожно накрыла мою. Уже без стекла, без преград. Я вцепилась в его пальцы, ощущая под кожей пульсацию вен. Крепче, чем нужно. Плотно. Будто боялась, что он вдруг исчезнет. Гесс не исчез. И не попытался высвободиться. Он остался. Он просто остался со мной. ✸✵✸ Руководство по взаимодействию с неудобными реалиями (Издание 2567 года с момента Великого Откровения)»¹«Кодекс инспектора Флота: Примечание карандашом на полях: Данный пункт был добавлен после инцидента на крейсере «Непоколебимый», где инспектор Т. К. Вейл, пропустив обед, объявил красный уровень угрозы из-за неправильно сложенных полотенец в лазарете. ²Лорв – свиноподобное существо, эндемик планеты Зигейна, разводится исключительно в неволе. Его мясо отличается высокими вкусовыми качествами и питательной ценностью. Является основным объектом биологических экспериментов. Существует достоверная информация о том, что сами лорвы были искусственно созданы. ³ Барейн – обитаемая суверенная планетарная система, получившая репутацию галактического убежища для политических эмигрантов и изгоев. Здесь находят приют все, от опальных сенаторов до беглых революционеров, благодаря строгому соблюдению принципа невмешательства в дела гостей и гарантированной анонимности. ✸✵✸