Глава 23 · РАЗВЕДКА БОЕМ

В шесть часов тридцать минут утра двадцать восьмого декабря в зале штаба крепости было ещё темно настолько, что три трёхсвечника по стене горели не для красоты, а для дела: жёлтый свет лежал ровными пятнами на зелёном сукне, на двух тёмных томах в чёрной коже у бокового столика, на дешёвой керосиновой лампе писаря и на спинках девяти высоких стульев, занятых людьми, которым предстояло за час решить, останется ли крепость к январю русской.

Волков стоял у боковой стены, левее двери, не на виду. Шинели в зал не вносили; их сложили в коридоре у двух жандармов крепостной формы, и поэтому в зале было видно мундиры, погоны, ордена и измятые от ночной работы воротники у тех, кто, как Кондратенко, явился сюда прямо с койки, а не из дома.

Смирнов сел в председательское кресло, ровно, без скрипа, поправил воротник, открыл перед собой синюю папку с типографской бумагой, посмотрел на часы в правом верхнем углу зала, где минутная стрелка как раз перешла на тридцать первую минуту, и сказал негромко:

— Господа. Совет обороны крепости Порт-Артур собран по моему распоряжению согласно статье пятьдесят седьмой Положения. Час сбора занесён в журнал. Состав налицо. Объявляю заседание открытым.

Слева писарь Крепостного штаба обмакнул перо в чернильницу ровно, без брызг, не глядя на руку, и склонился над особым секретным журналом по статье пятьдесят седьмой.

— Вопрос, ради которого Совет собран, — продолжил Смирнов всё тем же ровным голосом, — таков. Мне в три часа ночи стало известно, что без распоряжения Коменданта крепости и без созыва Совета обороны на сегодняшнее утро намечена отправка лица с белым флагом из города на позиции противника, с письмом от лица гарнизона, за частной подписью. Перед Советом ставится один вопрос: подлежит ли отправка такого лица утверждению, или отвергается. Я обязан, по статье шестьдесят первой, отвергать с твёрдостью всякие предложения, не согласные с долгом гарнизона. Я не имею права, по статье шестидесятой, обходить Совет в вопросах сношений с неприятелем. Поэтому Совет должен высказаться, господа.

Он не назвал имени Стесселя ни разу. Волков заметил это сразу: для Кравченко, оставшегося до пяти утра на койке в кабинете Кондратенко с записной книжкой на груди, это имя ещё могло стать приговором, а в сухом протокольном языке устава никаких приговоров не значилось — значились должности, статьи и обязанность.

Кондратенко поднялся, не отодвигая стула, словно ему достаточно было приподняться, чтобы сделать своё движение видимым; рука его лежала на краю стола ровно, с серым платком, прижатым к ладони ладонью же, и за всё время, пока он говорил, к губам не поднялась ни разу.

— Ваше превосходительство. Господа. Положение сухопутного фронта на сегодняшний час таково: восточный участок держит косая складка между Перепелиной и старым редутом, обратные скаты обеих гор оборудованы ходом сообщения и пулемётами в один ярус ниже гребня; западный, после отбитого пятнадцатого декабря последнего штурма, держится прежним порядком; южное плечо молчит четвёртые сутки, что я не считаю передышкой и что не есть результат изменения противником своего общего намерения. Нам сегодня нечего гарантировать на завтра, господа. Это правда. Но и противнику нечего гарантировать на завтра. Японская третья армия с пятнадцатого декабря свежих резервов к участку не подвела; обходить нас с моря зимой они не станут; до вскрытия рейда — около двух месяцев. Если в эти два месяца мы сохраним крепость в её юридическом и человеческом качестве русской военной силы, к весне у нас на руках будут не «остатки гарнизона», а часть, способная вступить в переговоры от своего имени. Если мы за один час потеряем это качество — переговоров от своего имени уже не будет. Будут переговоры от чужого. Это то, что я считаю себя обязанным сказать первым.

Он сел.

В зале на десятую долю минуты сделалось так тихо, что слышен стал дальний кашель — не Кондратенко, а полковника, сидевшего третьим справа, человека пожилого и явно нездорового, — и шорох пера писаря, который успевал не отстать ни на букву.

Смирнов поднял глаза. Начальник Артиллерийского управления встал.

— По крупным калибрам — без существенных изменений с восьмого декабря, — сказал он ровным, как линейка, голосом штатного артиллериста. — По стрелковому снаряжению — на полтора миллиона в крепостных складах, то есть на восемь дней огневого боя сухопутного фронта по штатной норме осадного положения. По материалу артиллерии Совет может располагать ещё двумя неделями огневой работы во всяком темпе, кроме крайнего, и четырьмя сутками — в крайнем. Это всё, господа.

Он сел.

Полковник Михайлов, начальник восточного отдела сухопутной обороны, не вставая, наклонился к столу:

— Состояние верков по моему отделу — без обвальных повреждений; гребни — наши; обратные скаты — наши; ход сообщения — наш. По людям на участке моего отдела в строю около двух тысяч сорока штыков. Пополнения с двенадцатого декабря — двести шестьдесят, в основном выписанные из госпиталя, треть — со свежей раной. Я говорю это к тому, что эта часть гарнизона за две недели в крепость не вернётся, если её сейчас вынуть из-под русских знамён.

Смирнов едва заметно кивнул и обратился взглядом к и.о. начальника Инженерного управления — тому самому полковнику, которого Звегинцев в пятом часу утра поднял из гостиницы «Звезда». Тот встал, поправил воротник и заговорил тем чуть смущённым полевым голосом, каким говорят инженеры, поставленные перед Советом обороны без бумаги.

— Ни одного утраченного укреплённого узла с пятнадцатого декабря по сегодня, ваше превосходительство. Литая бетонная часть фортов второго и третьего номеров после второго декабря — в восстановленном состоянии, насколько это вообще возможно полевыми средствами; работа Рашевского продолжается. По земляным работам — за последние двое суток, под прикрытием молчания южного плеча, удалось продлить на сто двадцать саженей запасной ход сообщения от Перепелиной к старому редуту. Я полагаю необходимым отметить это в журнале. Не в качестве похвалы — в качестве факта.

Он говорил, не глядя в сторону Волкова; Кондратенко тоже не оглянулся, и в этой неоглядке была вся возможная для штаба корректность: офицер по особым поручениям в журнал попадает не как лицо, а как следствие действия.

Начальник Крепостного Штаба, не вставая, прочёл по бумаге то, что Волков и без бумаги знал на ощупь: по списку — тридцать пять тысяч девятьсот двенадцать; в строю годных — двадцать одна тысяча восемьсот сорок четыре; в госпиталях — семь тысяч двести двенадцать; в обмороженных и цинготных, оставленных при ротах, — четыре тысячи с лишним.

Крепостной Врач, не поднимая головы, прибавил коротко:

— Цинга идёт. На сегодня — около двух тысяч случаев; за двое суток приращение — около ста сорока. При сохранении условий продовольствия и температурного режима — через две недели число удвоится.

Смирнов выждал ещё секунду — не для эффекта, а потому что в эту секунду писарь, склонившись над журналом, поспевал записывать; потом поднял глаза от папки, сложил ладони на сукне ровно и сказал:

— Прошу высказаться по поставленному вопросу. По очереди справа.

Писарь Крепостного штаба, молодой подпоручик с длинной фамилией, которую в самом штабе из вежливости сокращали до первого слога, держал перо так, как держат смычок в плохо протопленном зале: бережно и крепко. Перед ним лежал особый секретный журнал, рядом — чистый лист для черновых заметок, под левым локтем — устав, открытый на статье пятьдесят седьмой; всё, что он умел из своих двух с половиной лет служебной жизни, сегодня сошлось в одну простую обязанность: успеть и не ошибиться.

Он не имел права смотреть в зал поверх журнала, но боковым зрением видел и Коменданта, прямого в кресле, и Кондратенко по правую руку с его серым платком, и того высокого худощавого капитана у боковой стены, которого все в штабе уже неделю называли между собой просто «капитаном Кондратенко», без фамилии.

Подпоручик понимал, кто этот капитан, и понимал, что ни одного слова о нём в журнал писать не надо: журнал — для членов Совета, для статьи, для подписи; для остального — собственная память. Когда Комендант предложил высказаться по очереди справа, он пододвинул черновой лист поближе к лампе и приготовил два сокращения для голосов: «утвердить» и «отвергнуть». Других сокращений ему сегодня не понадобится.

Голоса пошли справа налево, без речей.

Начальник Артиллерийского управления, не глядя ни на кого:

— Отвергнуть.

Полковник Михайлов:

— Отвергнуть, ваше превосходительство.

Крепостной Интендант:

— Отвергнуть.

Крепостной Врач, не поднимая головы:

— Отвергнуть.

Начальник Отдела приморского фронта, человек с морским лицом и тяжёлыми руками:

— Отвергнуть.

И. о. начальника Инженерного управления, чуть громче, чем хотел:

— Отвергнуть, ваше превосходительство.

Начальник Крепостного штаба, переворачивая страницу журнала:

— Отвергнуть.

Кондратенко — ровно, без паузы:

— Отвергнуть.

Смирнов — последним, как полагается председателю по статье:

— Отвергнуть.

Пауза, в которой писарь успел вписать в журнал девять одинаковых строк, была короче, чем казалось со стороны. Когда он поднял взгляд, Смирнов уже держал перед собой типографский лист с заголовком «Управление Коменданта крепости Порт-Артур», на котором с трёх часов утра была отпечатана повестка и оставлено место под постановление; Звегинцев успел занести этот лист в зал ровно в шесть ноль пять, как ему было приказано.

Смирнов взял перо.

— По единогласному мнению Совета обороны, — сказал он, не повышая голоса, — отправка лица с белым флагом из города на позиции противника без распоряжения Коменданта крепости утверждению не подлежит и отвергается. Любые сношения с противником впредь — только по постановлению Совета и по распоряжению Коменданта.

Он подписал.

В правом нижнем углу легла свежая сургучная печать Совета обороны, та самая, которую Смирнов с трёх часов ночи держал отдельно, под левой рукой, чтобы не путать с печатью Коменданта; печать осталась круглой, ровной, как ставится она у людей, которые в этой жизни ставили её редко и не привыкли подписывать вид деловой бумаги, способной за один час перечеркнуть десять тысяч человеческих жизней.

— Господа, — сказал Смирнов, кладя перо. — Заседание закончено. Постановление будет препровождено в течение часа в штаб укреплённого района и в управления участников Совета по списку. Прошу членов Совета задержаться на полчаса для согласования порядка дальнейших действий. Капитан, подойдите сюда.

В первый момент Волков не сразу понял, что обращаются к нему, потому что за всё время заседания фамилия его в зале не прозвучала ни разу. Потом он увидел, что Смирнов смотрит именно на него, и шагнул от двери к столу.

— Капитан, — повторил Смирнов в той же ровной председательской манере, — копия постановления и приказ Коменданта крепости — вашему превосходительству. — Это уже относилось к Кондратенко. — К воротам, Роман Исидорович, я прошу вас лично. Капитана прошу взять с собой. Время — без четверти семь. У вас четверть часа.

— Идём, Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко тихо, не оборачиваясь.

К Перепелинским воротам ехали той же двуколкой, что ночью; ездовой в башлыке, с прямой спиной, не оглянулся ни разу, даже когда лошадь у Хлебной переулка дёрнула на наледи и взяла шагом. По правую руку лежали два листа в полевой сумке Кондратенко: оригинал постановления Совета обороны со свежей печатью и копия приказа Коменданта крепости, написанная тем самым уставным почерком, к которому Смирнов в три часа ночи отнёсся с одобрением, а правое плечо — со старой неприятностью, к которой за два года Волков давно научился не прислушиваться днём и плохо умел не прислушиваться ночью.

Кондратенко молчал. У Хлебной он коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал в рукав, не разворачивая. К платку Волков уже умел не приглядываться: всякая попытка приглядеться превращала эту привычку в спектакль для двоих, а Кондратенко спектаклей в свой адрес не любил.

У караульного помещения Перепелинских ворот стояла серая утренняя группа: четверо нижних чинов в шинелях с примкнутыми штыками, у дверей — поручик Лебедев, не сонный, в подтянутой форме, та же кожаная записная книжка с потёртым корешком в левой руке. Двух нижних чинов от штаба дивизии, которых Волков обещал ему ещё в третьем часу ночи, к четырём часам прислал Звегинцев — оба стояли у внешнего проёма, ровно, не переминаясь.

На полудороге за воротами, шагах в пятидесяти от створки, ждал другой кадр: подполковник Рейс в полной форме, белый флаг на простой палке у второго офицера за его правым плечом, переводчик-китаец в сером ватнике у самой обочины и двое казаков в седле в стороне, шагов на двадцать. Горнист стоял у Рейса слева, держа трубу под мышкой; пакета в руках Рейса не было видно, потому что пакет он держал во внутреннем кармане шинели — как держат бумаги, к которым нельзя примёрзнуть пальцем.

Кондратенко вышел из двуколки первым. На крыльце караульного помещения он остановился ровно настолько, чтобы Лебедев успел отделиться от двери и сделать два уставных шага навстречу.

— Ваше превосходительство, — сказал Лебедев, прикладывая руку к папахе, — поручик Лебедев, начальник караула, на посту с шести часов вечера двадцать седьмого декабря.

— Здравствуйте, поручик, — сказал Кондратенко. — За эту ночь — благодарю.

Лебедев не покраснел и не дёрнулся; он только короче выдохнул и опустил руку.

— Дмитрий Алексеевич. Пакет.

Волков подал ему синюю папку, в которой лежали оба листа. Кондратенко не открыл папки на крыльце; в открытом виде такая бумага на ветру выглядит хуже, чем закрытой. Он прошёл от крыльца к самой створке, остановился у внешнего проёма ровно на той черте, где у крепости заканчивается крепость, и негромко окликнул:

— Подполковник Рейс. Подойдите.

Рейс сделал четыре шага вперёд, остановился в трёх шагах от створки, поднял руку к фуражке. Лицо у него было застывшее, не от мороза.

— Ваше превосходительство. Прибыл по распоряжению его превосходительства начальника укреплённого района для исполнения возложенной на меня миссии.

— Подполковник, — сказал Кондратенко, открывая папку и поворачивая её к Рейсу так, чтобы тот видел и заголовок, и печать, — постановление Совета обороны крепости Порт-Артур от сегодняшнего числа. И приказ Коменданта крепости. Прошу ознакомиться. Своих рук я вам этих листов не передаю. Подходить ближе двух шагов вы не имеете права; постановление зачитывается у проёма ворот.

Рейс шагнул на полшага вперёд, не больше, и прочёл. Читал он быстро, но дважды; во второй раз — медленнее, как перечитывают то, в правильности чего не сомневаются и от чего одновременно ждут какой-нибудь спасительной зацепки. Зацепки не было. Печать стояла свежая, подпись Смирнова — крепкая, день и час — сегодняшние, до семи утра.

Он выпрямился. Воротник под подбородком чуть дрогнул.

— Ваше превосходительство. Я имею полномочия от его превосходительства начальника укреплённого района…

— Подполковник, — сказал Кондратенко, не повышая голоса, — у вас есть полномочия от лица, которое не есть Комендант крепости. По уставу, как вы знаете, в крепостных вопросах сношения с противником ведутся по распоряжению Коменданта крепости, а не по распоряжению начальника района. Совет обороны единогласно постановил отвергнуть. Комендант подписал. Я выехал к вам исключительно с тем, чтобы вы получили это постановление лично и на месте, и не в форме отказа караула, а в форме приказа Коменданта, в присутствии старшего Начальника пехотного гарнизона. Никаких других полномочий у меня сейчас к вам нет.

Рейс молчал секунду. Затем спросил очень тихо, почти служебно:

— Ваше превосходительство, в каком порядке мне предписано возвращаться?

— В обычном. С белым флагом — до перекрёстка у Тифонтая; там — белый флаг сложите и на коротком ходе — в особняк начальника укреплённого района. Я полагаю необходимым добавить вот что, подполковник. Вы не несёте ответственности за получение настоящего распоряжения. Вы — офицер, исполняющий приказ. Это будет занесено в журнал хода обороны отдельной строкой.

Рейс встретил его взгляд и в третий раз приложил руку к фуражке.

— Так точно, ваше превосходительство.

Он повернулся, бросил вполголоса горнисту короткое слово, и группа за створкой пошла обратно — переводчик у обочины, двое казаков в седле, второй офицер с белым флагом в правой руке, опущенным теперь стволом вниз. Никаких трубных сигналов. Никаких эффектов. Просто люди, которым вернули обратно их собственный белый флаг.

Кондратенко закрыл папку, передал её Волкову, дождался, пока Лебедев сделает уставной короткий шаг назад, и сказал, уже на крыльце:

— Поручик. Караул сменится в обычном порядке. Журнал — мне на стол к десяти утра.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

В двуколке, развернутой ездовым к Старому городу, Кондратенко сел молча; шинель на плечах висела всё так же, без застёжки, как ночью.

— Дмитрий Алексеевич, — проговорил он, не глядя в его сторону, — теперь к Анатолию Михайловичу.

Особняк начальника укреплённого района стоял на той же Этажерной, что и в ноябре, когда Волков был здесь у Веры Алексеевны на приёме; теперь он подходил к нему с другой стороны улицы, в сопровождении Кондратенко и Смирнова, и видел ту же тяжёлую дубовую дверь с двумя маленькими, слепыми зимой, лампионами по бокам, ту же широкую щётку у крыльца, тот же висящий внутри тамбура запах казённого сукна, дамских духов и табака.

Адъютант, поручик Водяга, с короткой шеей и злыми глазами, увидел их в прихожей и побелел в одну секунду; он не сделал ни шага, потому что в ту минуту ему в голову не пришло никакого приличного шага, и Смирнов, зашедший последним, ровно сказал ему через плечо Кондратенко:

— Поручик. Доложите его превосходительству, что Комендант крепости и старший Начальник пехотного гарнизона просят аудиенции по официальному вопросу. Время — девять часов восемь минут.

Водяга вышел в кабинет; вышел оттуда через двадцать секунд с тем лицом, которое в его карьере, по-видимому, больше не появлялось ни разу. Стессель принимал, не выходя в прихожую.

В кабинете было светло — три высоких окна на южную сторону, между ними книжные шкафы с золочёными корешками и парадный портрет государя в простенке, — и тепло, как в доме, хорошо отапливаемом до утра. Стессель стоял у стола в полной форме, грузный, с лицом, на котором с ночи лежало плохое сочетание «не выспался» и «не прав»; он не сел, и поэтому не сели ни Смирнов, ни Кондратенко.

— Ваше превосходительство, — сказал Стессель, подбирая голос, — рад вас видеть в столь ранний час.

Это было так неудачно сказано, что и Смирнов, и Кондратенко на полсекунды выдержали паузу, не из политеса, а просто чтобы не подчёркивать; Волков остался стоять у двери, в трёх шагах от порога, на той самой геометрии, какую ему во второй раз за сутки определял Кондратенко жестом ладони — без слов, одной короткой ладонью.

— Анатолий Михайлович, — сказал Кондратенко тихо, как у себя в кабинете, — Совет обороны крепости Порт-Артур сегодня в шесть часов тридцать минут собрался по распоряжению Коменданта крепости и единогласно постановил отвергнуть отправку лица с белым флагом на позиции противника без распоряжения Коменданта. Постановление подписано Комендантом крепости. Подполковник Рейс получил постановление лично у внешнего проёма ворот в шесть часов сорок пять минут утра. Ему предписано возвращаться в обычном порядке в ваш штаб. Я считал необходимым известить вас об этом лично, в присутствии Коменданта крепости, с тем чтобы дальнейшие распоряжения по сношениям с противником исходили только из управления Коменданта.

Он не повышал голоса; он не делал паузы между «постановлением» и «распоряжением»; он не поднимал палец на «вручено» и не давил голосом на «лично».

Стессель молчал секунд пять.

Потом он сказал тем округлым, светским тоном, который сегодня был ему вреден, потому что светский тон в эту минуту звучал поддельным:

— Роман Исидорович. У меня имеются полномочия по командной вертикали действующей армии, расширенные телеграммой…

— Анатолий Михайлович, — сказал Кондратенко, — я прошу вас выслушать меня до конца. Никто не оспаривает ваших полномочий по командной вертикали. По крепостным вопросам, по букве Положения от пятнадцатого сентября девятьсот первого года, сношения с противником ведутся через Коменданта крепости. Это статьи шестидесятая и шестьдесят первая. Я ссылаюсь на букву. У меня, как у вашего подчинённого по командной вертикали, имеется в этих обстоятельствах две обязанности: первая — исполнять ваши распоряжения по полевой части, и эту обязанность я с начала осады не нарушал ни разу; вторая — поддерживать Коменданта крепости в исполнении его уставных обязанностей, и в этой обязанности я сегодня нахожусь рядом с его превосходительством. Если вы найдёте основание считать, что Совет обороны был созван не в порядке устава, вы вправе обратиться по командной вертикали действующей армии с соответствующим донесением.

Стессель посмотрел на Смирнова. Смирнов смотрел не в ответ, а на ровный край верхней полки шкафа за плечом хозяина кабинета, и в этом взгляде было ровно столько уважения к должности и ровно столько отсутствия уважения к минуте, сколько можно было себе позволить, не выходя за устав.

— Константин Николаевич, — проговорил Стессель, подбирая обращение, — я надеюсь, мы понимаем друг друга…

— По уставу, ваше превосходительство, — сказал Смирнов сухо, — в крепостных вопросах я обязан действовать так, как действовал сегодня. Ничего иного я не понимаю, потому что иного устава мне не выдано.

В кабинете стало тихо; слышно стало низкий гул отопления и быстрые шаги Водяги в коридоре, направлявшегося, по-видимому, не в ту сторону, куда хотел.

Волков смотрел на Стесселя так, как смотрел бы на чужую служебную бумагу: без ненависти, без злорадства, без той мстительной радости, которую в книгах и в самом деле в жизни нашего старого мира отдавали проигравшему карьеристу. Перед ним стоял усталый, грузный человек, у которого за двадцать четыре часа кончились разом и собственные распоряжения, и собственная политическая ткань. Радости в этом не было никакой. Была только необходимость закончить аудиенцию ровно — тем же темпом, каким её начали.

— Что касается практической стороны, — проговорил Кондратенко всё тем же тихим, не нажимающим голосом, — я полагаю необходимым, ваше превосходительство, чтобы любые дальнейшие сношения с противником, если в них в течение зимы и весны возникнет надобность, велись через нейтрального посредника, по решению Совета обороны и по распоряжению Коменданта крепости, и от лица гарнизона, а не отдельных штабных лиц. Французская консульская служба в Чифу к подобному посредничеству обыкновенно расположена. Это позволит избежать ситуации сегодняшнего утра в дальнейшем. Я считал бы возможным просить ваше превосходительство о том, чтобы предложение к консулу было сделано совместно — за вашей подписью и за подписью Коменданта крепости.

Это была уступка; точная, дозированная, в букве устава; за подписью и Стесселя в том числе, чтобы Стессель в эту минуту не остался один и чтобы крепость не заговорила завтра двумя голосами. Стессель эту уступку понял. Он на полсекунды дольше, чем нужно, посмотрел в стол, потом — на Смирнова, потом — на Кондратенко и наконец, очень тихо, проговорил:

— Я подумаю, Роман Исидорович.

— Я прошу вас не думать долго, ваше превосходительство, — сказал Кондратенко так мягко, что в этом мягком осталось всё, чему сегодня нельзя было быть мягким. — К одиннадцати часам в зале штаба крепости постановление Совета обороны будет препровождено всем командирам участков. К полудню — в управление вашего превосходительства. Я хотел бы, чтобы к полудню решение по консульской службе было принято.

Стессель кивнул не сразу, как кивают люди, привыкшие принимать решения в собственном темпе, но всё-таки кивнул.

Аудиенция была закончена.

На крыльце Кондратенко остановился, прикрыл глаза на выдох, открыл и сказал тихо, не оборачиваясь:

— Дмитрий Алексеевич. На квартиру не сразу. К одиннадцати — в зал штаба крепости. Затем — на отдых до сумерек. Это касается и вас. И вот ещё — поручику Кравченко передайте от меня, без записки, что я обещание, данное ему сегодня ночью, помню. На месте брата, фельдфебеля пятой роты на форту номер три, я бы держался ещё столько, сколько потребует устав. Это тоже передайте на словах.

— Передам, ваше превосходительство.

— Идите.

Первые дни января в Порт-Артуре были такие, какие бывают, когда у города отняли возможность погибать привычной смертью, но не дали ещё возможности жить. Японский огонь по сухопутному фронту шёл вяло, как у людей, которые ждут указаний и не понимают, почему указания так долго; в гавани лёд держал ровно; в госпиталях цинга прибавляла по полтораста имён в сутки; в булочной у Старого вокзала очередь становилась с темна.

Шла обыкновенная штабная и ротная работа: по утрам — ход сообщения и пулемётный ярус на новой линии, по вечерам — кабинет Кондратенко, ночью — за столом на квартире, ещё шесть писем матерям по списку, оставшемуся с двадцать шестого декабря; Самсонов сменил Лыкова на верхнем наблюдательном; Огнев в роте с понедельника двадцать шестого, с того самого утра не бравший ни одного выходного; Ржевский на старом фронте с обеими руками, левая теперь действительно лучше правой. Один день — самый короткий — Волков пробыл в гарнизонном госпитале, где Берсенева встретила его коротко, без вопросов, протянула стакан с горячим имбирём и не вынула из внутреннего кармана халата ни одной тетради.

Шестого января, во вторник, в третьем часу пополудни Звегинцев принёс Кондратенко в кабинет белый прямоугольный лист с типографской каёмкой. Кондратенко прочёл, дочитал до конца, не торопясь, и подвинул лист по столу к Волкову.

— Дмитрий Алексеевич. Прочтите.

Волков взял лист.

Это была телеграмма консульского свойства, переведённая на русский, без штемпелей: французская консульская служба в Чифу извещала, что готова, при согласии обеих сторон, осуществить посредничество в вопросе об условиях возможного почётного отвода гарнизона из крепости Порт-Артур; подпись консула; дата — пятое января нового стиля.

Волков прочёл два раза. Подвинул лист обратно.

— Ваше превосходительство.

— Это не победа, Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко спокойно, не глядя на лист, как смотрят на бумагу люди, которым эту бумагу ещё много раз предстоит подписывать. — Это два месяца времени для гарнизона, если повезёт. И повод для японской стороны не штурмовать в эти два месяца, если им станет ясно, что мы выйдем не как побеждённые, а как ушедшие. И ещё несколько недель для тех, кто в эти недели успеет дойти до санитарного поезда. Не больше.

— Я понимаю, ваше превосходительство.

— Передайте Звегинцеву, что ответ — за двумя подписями. Я приду к Константину Николаевичу к шести часам сегодня.

— Слушаюсь.

Кондратенко коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал, не разворачивая. Наклонился над планом северного фронта на столе, как делал всегда, когда хотел закрыть разговор без слов.

Волков вышел с листом в руках в коридор, передал его Звегинцеву, не сказав больше ни слова, и пошёл по узкой лестнице вниз, на двор штаба, где у фонаря его ждал ездовой с двуколкой и где над крышами Старого города уже смеркалось — рано, по-январски, — но смеркалось не безнадёжно, а так, как смеркается у людей, которые сегодня ещё не закончили работать.

Через французов переговоры начались.