Глава 41 · Николь

Внутри чисто убрано, деревянные скамьи по стенам, в центре большой стол. На нем лежат пучки трав. И еще много развешано над столом. Запах в комнате очень приятный. В кресле-качалке у окна сидит женщина, завернувшись в вязанную шаль. И правда, выглядит, неожиданно молодой. Лет на тридцать. Неужели это она меня лечила? Но когда хозяйка поднимается навстречу и делает шаг ближе, попадая в лучи солнца, идущие от окна, понимаю, что обманулась с ее возрастом. Ей точно больше сорока. Слишком много морщинок вокруг глаз и рта. Просто издалека это незаметно.

— Вы знаете, кто я? — спрашиваю, вспомнив, как она пригласила меня войти.

— Ну, допустим, — усмехается женщина. — И зачем же младшая дочка самого королевского советника ко мне пожаловала?

Вот сейчас моя уверенность, что знахарка согласится хоть что-то рассказать, стремительно тает. Не похожа она на ту, кто легко выбалтывает чужие тайны. Хотя мои вопросы касаются исключительно меня. Я имею право знать, что случилось со мной в детстве. Но начать все же решаю с чего-нибудь нейтрального. Не спешу сразу огорошивать женщину странной просьбой. Расслабляю шнуровку на груди и обнажаю незаживший ожог. Доктор дал мне мазь и сказал наносить на рану. Но пока это не помогло.

— Вы можете вылечить ожог? Мази не помогают, — обращаюсь к знахарке.

— Что, не справился ваш лекаришка? — язвительно уточняет она, бросив взгляд на мою грудь. — Впрочем, от него и раньше толку не было. Не думаю, что сейчас что-то изменилось.

Сразу понимаю, что она имеет в виду мое детство. Обрадовавшись, что женщина затронула нужную мне тему, только открываю рот, чтобы расспросить поподробнее, как слышу:

— А чего сама не вылечишь?

— Я? — не могу сдержать удивление. — Так я же не доктор и не целитель.

— Ну-ка, дай мне руку, — требует собеседница. И когда я протягиваю ладонь, вцепляется в запястье прохладными пальцами. Прикрывает глаза и замирает, будто прислушиваясь к чему-то. Потом вперяет в меня жесткий взгляд и заявляет: — Ты можешь лечить. Вспомни, разве к тебе не приходили больные животные? После общения с тобой им должно было становиться легче.

Опять потрясенно округляю глаза. Откуда она об этом знает? Ко мне, действительно, иногда приползали раненные птицы, белки или зайцы. Однажды даже лиса вышла. Но я никого не лечила. В смысле, какими-то особыми умениями. Понятия не имела, что они у меня есть. Лишь гладила, кормила и делала самое простое: промывала рану, накладывала сверху листок водохлебки. Даже дети в деревнях знают, что эта трава заживляет. Что же они все — тоже целители? Женщина права, после моих нехитрых манипуляций животные поправлялись. Но я никогда не считала это своей заслугой. Думала, звери сами умеют восстанавливаться. Им нужно только немного помочь.

Знахарка еще недолго прислушивается. Потом отпускает мою руку и произносит:

— Ну да, сила-то твоя еще не разблокирована. Позже все почуешь.

— Вы хотите сказать, я тоже целительница? — уточняю настороженно. — И как эту силу разблокировать?

— Само все произойдет, без твоего участия, — отзывается знахарка и подходит к деревянной этажерке, на которой стоят баночки с различным содержимым. Выбирает одну и протягивает мне. — На вот, этим мажь на ночь. Заживет за три дня.

Забираю баночку и благодарю. Вытаскиваю из кармана несколько монет. Хорошо, что они там завалялись. А то получилось бы неудобно. Я ведь не собиралась ничего покупать. Но деньги знахарка не берет. Качает головой и спрашивает:

— Это все? Больше у тебя вопросов ко мне нет?

У меня появляется ощущение, что она видит меня насквозь. Решаю больше не тянуть и перейти к главному.

— А может, моим способностям мешает кулон? Тот, что вы мне дали.

— Я еще не выжила из ума, деточка, — снова язвит женщина. — И прекрасно помню, что никакого кулона тебе не давала, — смотрит при этом ровно туда, где на моей груди лежит амулет. Хотя зачарованная цепочка скрывает его от чужих глаз.

— Как же, не давали? — хмурюсь я. — Вы же меня лечили, когда я только родилась. Доктор не справился, а вы вылечили, — добавляю уже собственное предположение насчет доктора.

— Ну да, лечила, — не отказывается знахарка. — Жалко стало кроху. А этот ваш лекаришка мог тебя совсем заморить. Вот и помогла.

— Огромное вам спасибо, — благодарю спасшую мне жизнь женщину. Пусть и позже на восемнадцать лет. — А от чего лечили? Что со мной случилось?

Под испытывающим взглядом мне становится неуютно. А она все смотрит и молчит. Потом нехотя произносит:

— Ранили тебя. Насмерть ножом били. Чудо, что выжила и продержалась, пока я пришла. Сильная ты. Да только силы своей не знаешь. А это опасно. Но что уж… Если так по судьбе написано, кто я, чтобы вмешиваться?

— А кто меня ранил и почему? — продолжаю допытываться. Хотя ее слова об опасности и судьбе заставляют сердце сжаться от тяжелого предчувствия.

— Откуда же я знаю? — пожимает плечами знахарка. — Мое дело лечить, а не вопросы задавать. И ты не у той спрашиваешь.

— А у кого мне спрашивать? — уточняю с горечью. — У родителей? Они мне все детство рассказывали сказку о тяжелых родах. И про то, что кулон вы мне оставили. А если не вы, то кто? Зачем он мне? Какая в нем сила?

Женщина тяжело вздыхает, проходится по комнате, перекладывает пучки трав с места на место. Потом смотрит на меня хмуро и говорит:

— Я, может, и рассказала бы. Да только не хочу, чтобы советник обозлился и меня отсюда выселил. Привыкла тут. Хозяйством обзавелась. И местный люд не на кого бросить. Ты вот, поди, здесь не останешься.

— А куда я денусь? — уточняю растерянно, уже понимая, что зря сюда пришла. Ничего нового о моем прошлом знахарка не сообщила. За исключением того, что кулон появился не от нее. Женщина молчит. Пытаю удачу в последний раз: — Вы можете снять с меня амулет?

И снова она смотрит точно на кулон. Но дотронуться даже не пытается. Качает головой:

— Не я его надевала. Не мне и снимать. Потерпи немного. Скоро все решится.

Обреченно кивнув, шагаю к двери. И слышу, как меня окликают. Оборачиваюсь.

— Подожди, — недовольно говорит хозяйка. — Вот что тебе скажу. Когда я справилась с твоими ранами, обратила внимание на твою мать. Чувствовала, что молока у нее нет, и предложила помочь. Для новорожденных нет лучше лекарства, чем материнское молоко. Отказалась она. Я очень удивилась и пригляделась внимательнее. И поняла. Молоку и взяться не откуда было. Во время первых родов инфекцию ей занесли. Не могла она больше детей иметь.

— Так значит, я родилась вопреки прогнозам? И роды все же были сложными? — уточняю недоуменно. Знахарка с жалостью смотрит на меня, будто удивляясь моей глупости. И говорит сухо:

— Все, иди. Не скажу я больше ничего.

Выхожу из избушки и медленно двигаюсь в сторону замка. В ушах звучат ее последние слова. Что женщина имела в виду? Почему так смотрела? Если маме сказали, что у нее больше не будет детей, но я все-таки родилась, значит врачи ошиблись? Или… Очевидный ответ, который приходит в голову, ум принимать отказывается. Потому что тогда привычная картина моего мира полностью разрушится. А вот сердцу, кажется, других доказательств не требуется. Оно принимает новую правду сразу. Чувствую себя потерявшейся в пространстве одинокой песчинкой. И не понимаю, куда идти. Где теперь мой дом? Ноги сами несут меня куда-то вперед.