Глава 17

Новая записка появляется на столе, словно по волшебству, мерцающий пергамент с выведенными ровным почерком словами.

Я поднимаю её, разворачиваю и читаю вслух:

— «Время развлечений продолжается. Бутылка из-под вина должна решить вашу судьбу. Вращайте её и выбирайте: синие карточки для действий, красные — для вопросов. Соврать не выйдет — в вине была сыворотка правды. Вопросы не на карточках запрещены».

Айзек фыркает, ухмыляется и откидывается в кресле:

— Если в карточках ещё несколько минетов, то я не против.

Калеб тяжело выдыхает, бросая на него усталый взгляд, но ничего не говорит.

Я оглядываю комнату — после ужина здесь стало ещё уютнее. Полумрак, мерцающий свет свечей, лёгкий аромат пряностей в воздухе. Перед нами круглый журнальный столик, на котором лежат две стопки карточек — красные и синие. Рядом покоится опустошённая бутылка из-под вина, ставшая теперь орудием новой игры.

Калеб без лишних слов занимает одно из кресел, Айзек — другое, легко развалившись, будто ему и впрямь безразлично, что будет дальше. Я опускаюсь в третье кресло, чувствуя, как внутри разливается странное волнение.

Мужчины смотрят на меня, оба выжидающе.

Айзек ухмыляется:

— Вращай, милая.

Бутылка раскручивается в моих пальцах, плавно описывая круги по поверхности столика, пока, наконец, не замирает, указывая горлышком на Айзека.

Он улыбается и, не раздумывая, тянется за красной карточкой.

— Правда, — говорит он лениво, вытаскивая её и разворачивая текст. — «Ты использовал Снежинку в собственных целях, пока вы были в отношениях?»

Я замираю.

Айзек даже не моргает.

— Да.

Прямо, без колебаний, без попыток оправдаться.

Я смотрю на него, в груди растёт странное чувство — даже не злость, а что-то похожее на горечь.

— Ты хоть немного об этом сожалеешь?

Он пожимает плечами.

— Я тот, кто я есть, милая. Но это не значит, что я любил тебя меньше.

Это «любил» звучит, как что-то непоколебимое, неизменное. Как будто он до сих пор продолжает.

Он прокручивает бутылку, теперь ход за Калебом.

— Действие, — коротко бросает тот и тянется за синей карточкой. Я слежу за его движениями, и вдруг мне становится не по себе.

— «Ударь девушку».

Калеб медленно поднимается с кресла.

Меня пронзает резкое чувство тревоги.

— Встань, — говорит он.

Я поднимаюсь, стараясь держаться ровно, но внутри что-то сжимается.

Он заносит руку, а я замираю, невольно напрягаясь, но в последний момент его ладонь со звонким хлопком опускается на мою ягодицу.

Я вздыхаю, но в этот же миг чувствую, как по коже пробегает жар.

— Думала, я тебя ударю? — Калеб смотрит на меня, оценивая реакцию.

— Не знаю, — признаюсь честно.

— Не доверяет тебе, кошечка, — вмешивается Айзек с насмешкой.

Мы оба бросаем на него одинаково недовольные взгляды.

Калеб не обращает на него внимания и снова крутит бутылку.

Она снова указывает на Айзека.

— Ладно, пусть будет вопрос, — спокойно говорит Калеб и вытягивает красную карточку.

— «Готов ли ты жениться на Снежинке после того, как она при тебе отсосала Айзеку?»

От формулировки мне хочется провалиться сквозь пол.

Я чувствую, как горят щёки, но Калеб даже не колеблется.

— Да.

И снова ничего не объясняет.

Бутылка снова раскручивается, на этот раз Айзек тянет карточку.

— Вопрос.

Он читает и ухмыляется.

— «Ты продолжишь попытки отбить Снежинку, если она выберет Калеба, надеясь, что она продолжит трахаться с тобой время от времени?»

Я замираю.

Он смотрит прямо в глаза Калебу и отвечает.

— Да.

Я чувствую, как атмосфера накаляется, напряжение разрастается между ними.

— У тебя нет чувства достоинства? — Калеб смотрит на него холодно.

Айзек скрещивает руки на груди.

— Было бы оно у тебя, ты бы съебал, когда я тебе сказал, что трахнул её в баре. Так что завали.

Тишина.

Я чувствую, как наэлектризованный воздух давит на грудь.

Айзек тянется к бутылке и крутит её.

Она замирает, указывая на меня.

Я сглатываю.

Вопросы мне категорически не нравятся. Эти карточки наверняка заговорены, а в вине точно было что-то ещё, кроме сыворотки правды.

Готова ли я услышать ответы?

Нет.

— Действие, — говорю я и тянусь за синей карточкой.

Разворачиваю её и чувствую, как кровь стучит в висках.

— «Поцелуйся с каждым и скажи, с кем понравилось больше».

Боги…

Я уже жалею, что не выбрала вопрос.

Но выхода нет.

Я поднимаю голову и первым целую Айзека.

Горячо. Плавно. Вкус, знакомый до боли, до воспоминаний.

Он углубляет поцелуй, его руки скользят по моей спине, приближая меня ближе, и меня накрывает привычный вихрь эмоций.

Когда я отстраняюсь, у меня перехватывает дыхание.

А потом я поворачиваюсь к Калебу.

Его губы накрывают мои иначе. Не так жадно, но глубже. Медленно, но властно. Он не просто целует — он берёт, как своё, сжимая мои волосы в кулаке, заставляя отдаться этому моменту полностью.

Когда он отступает, я едва могу сообразить, как говорить.

— С… с Калебом, — наконец выдыхаю я.

Айзек хмыкает, но ничего не говорит.

Калеб тоже не реагирует.

А я чувствую, что с каждым новым раундом этот вечер становится всё опаснее.

Я беру бутылку и снова закручиваю её между пальцев. Сердце стучит быстрее, чем оно того заслуживает, когда стекло плавно останавливается, указывая горлышком на Калеба.

Он молча тянется к красной карточке.

— Вопрос, — произносит ровным голосом.

Разворачивает её, читает.

— «Ты сдашь её властям, если она отдаст настоящий артефакт?»

Тишина в комнате становится тяжелее воздуха.

Калеб медлит с ответом всего секунду, но она кажется вечностью.

— Да.

Я не отводила взгляда, даже не моргнула.

Я это и так понимала. Это логично. Это правильно.

Где-то в стороне Айзек хмыкнул, но ничего не сказал.

Я глубоко вдохнула, разгоняя внутри себя непрошенные эмоции.

Новый круг.

Айзек лениво наклоняется вперёд, запускает бутылку, и она вращается с мягким шорохом, пока не останавливается.

Он смотрит на неё, потом ухмыляется.

— Действие.

Он вытягивает синюю карточку, разворачивает её, и я вижу, как на его лице расплывается довольная улыбка.

— «Проведи языком от ключицы девушки до её губ, не целуя».

Я чувствую, как мурашки пробегают по коже ещё до того, как он шевелится.

— Поднимись, милая, — произносит он низким голосом.

Я медлю, но он тянет меня за руку, усаживая на подлокотник своего кресла, а потом, наклоняясь ближе, мягко проводит ладонями по моим бёдрам, поднимаясь выше, к талии.

Айзек медлит, заставляя меня ждать.

А потом медленно, горячо касается языком моей ключицы.

Меня бросает в жар.

Он не торопится, едва прикасаясь, ведёт влажный след по моей коже — мимо ложбинки между грудей, вдоль шеи, медленно, чувственно.

Я замираю, не дыша, сердце колотится так сильно, что, кажется, ещё немного — и я просто растаю под его губами.

Но он не целует.

Останавливается в миллиметре от моих губ, с дразнящей улыбкой.

Я инстинктивно тянусь вперёд, но он лишь отстраняется и откидывается в кресле, довольно глядя на мою реакцию.

— По-моему, это было даже слишком просто, — протягивает он, бросая на Калеба насмешливый взгляд. — Но я не жалуюсь.

Я сжимаю губы, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, и машинально тянусь к бутылке.

Пора двигаться дальше.

Иначе я просто сойду с ума.

Я запускаю бутылку, и её вращение гипнотизирует, заглушая шум мыслей в моей голове. Она замедляется, словно решая мою судьбу, и замирает, указывая прямо на меня.

Чёрт.

— Вопрос, — говорю я, надеясь, что это будет что-то простое.

Я беру карточку, разворачиваю её, читаю слова, и в груди что-то неприятно сжимается.

«Позволишь ли ты Калебу арестовать Айзека или поможешь Айзеку сбежать?»

В комнате воцаряется тишина.

Я чувствую на себе два взгляда — выжидающий Калеба и насмешливо-испытующий Айзека.

Мои пальцы сжимают карточку.

— Я… — делаю глубокий вдох, пытаясь найти правильные слова. — Помогать сбегать не стану.

Айзек хмыкает, но не перебивает.

— Но позволю ли арестовать… — я закусываю губу. — Я не знаю.

Калеб чуть прищуривается, но ничего не говорит.

— Значит, всё-таки не сможешь позволить? — лениво протягивает Айзек, склонив голову набок.

— Я не знаю! — раздражённо бросаю я, а потом, опуская взгляд, добавляю тише: — Пока не знаю.

Калеб смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но передумывает.

Айзек улыбается, как будто ему нравится этот ответ, но не комментирует.

Мои руки дрожат, когда я снова тянусь к бутылке.

Я не хочу больше вопросов.

Я не хочу выбирать между ними.

Я запускаю бутылку, и она снова начинает кружиться, рисуя круги по столу. Мои пальцы сжимаются, когда стекло замедляет ход и, словно издеваясь, останавливается, указывая на Калеба.

— Вопрос, — спокойно говорит он, протягивая руку за карточкой.

Я наблюдаю, как его взгляд пробегает по тексту, а потом его лицо остается таким же непроницаемым, как и всегда. Он поднимает глаза на меня, на Айзека, и произносит ровным, безэмоциональным голосом:

— Ты разорвёшь отношения со Снежинкой, если она снова тебе изменит с Айзеком после того, как мы покинем этот дом?

Мне будто ударяют в грудь.

Тишина тянется нестерпимо долго.

Айзек кривится, ухмыляется, но в его глазах нет и тени лёгкости.

Я напрягаюсь, с трудом удерживаясь, чтобы не сказать что-то в своё оправдание, хотя я ничего не сделала. Еще не сделала.

Калеб не отводит взгляда.

— Да, — произносит он наконец.

Просто. Чётко. Без пауз и сомнений.

Айзек фыркает и откидывается в кресле, его рука мелькает в воздухе, будто он пытается что-то сказать, но передумывает.

Я отвожу взгляд.

Этот ответ… он логичен. Ожидаем. Правилен.

И всё равно мне почему-то нестерпимо больно его слышать. Будто я верила, что и после этого глупого испытания мы сможем быть вместе втроем.

Айзек открывает конверт и зачитывает вслух:

— «Пора в кровать, ребятишки. Трахните её или вместе, или не трахайте вообще».

Я моргаю, осознавая смысл слов.

— Он дал нам выбор? — удивляюсь я, скользя взглядом между мужчинами.

Айзек хмыкает, качая головой:

— Ага. Видно, хочет посмотреть, как далеко мы зайдём.

— Айзек… — Калеб выдаёт его имя с усталым раздражением, но Айзек лишь ухмыляется шире.

— Предлагаю не трахать вообще, — спокойно говорит Калеб, опускаясь на край кровати.

Внутри меня что-то ёкает, и я сама не понимаю, почему. Разве это не логично? Разве это не правильно?

Но… почему-то становится немного грустно.

— Неужели ты оставишь эту киску неудовлетворённой? — Айзек говорит это нарочито лениво, но в его взгляде блеск вызова.

— Эта киска уже дважды кончила и вполне обойдётся без твоего члена, — Калеб отвечает спокойно, даже не глядя на него, но его пальцы сжимаются на колене.

Айзек вздыхает, затем поворачивается ко мне, в его глазах играет азарт.

— Милая, а ты сама хочешь нас?

Слова слетают с моих губ быстрее, чем я успеваю их осмыслить.

— Да.

Чёрт.

Чёртово вино!

Айзек смеётся, довольно и самодовольно. Калеб поворачивает голову, его глаза темнеют, но он ничего не говорит.

Айзек движется первым, подходит ближе, поднимает ладонь и кончиком пальца очерчивает линию вдоль моего плеча.

— Ну же, Калеб, — говорит он, обводя контур моей ключицы, от чего у меня перехватывает дыхание. — Девушка просит.

Калеб встаёт. Я чувствую его тепло у себя за спиной.

— Ты сама этого хочешь? — спрашивает он, его голос глух, в нём что-то скрытое, что-то, чего я не могу прочитать.

Я поворачиваю голову, встречаю его взгляд.

— Да, — повторяю, теперь уже осознанно.

На мгновение между нами натягивается невидимая нить напряжения.

А затем Калеб делает шаг ближе.

Калеб не торопится. Он стоит так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже, но не касается. Взгляд сосредоточенный, пронзительный, как будто он хочет разглядеть меня насквозь.

— Кого именно из нас ты хочешь? — его голос ровный, но в нём есть что-то напряжённое, скрытое, греющее, но обжигающее.

Я сглатываю. Глаза Айзека сверкают азартом, но он молчит, позволяя Калебу вести этот разговор. Я делаю глубокий вдох, но ответ слетает с моих губ без сомнений:

— Я хочу обоих.

Тишина.

— Сейчас или вообще? — уточняет Калеб, и его голос опускается на тон ниже.

Я не отвечаю.

Не могу.

Потому что не знаю.

Калеб выдерживает паузу, затем кивает, как будто чего-то ожидал.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда ты получишь нас обоих. Сейчас. Раз тебе так тяжело решить.

Я чувствую, как внутри всё сжимается, сердце гулко стучит, в груди раскалённое предвкушение.

— Но когда мы выйдем из этого чудесного места, — продолжает он, — ты решишь. Один раз и навсегда.

Я медлю, но понимаю, что выбора у меня нет. Они не собираются позволять этому продолжаться бесконечно.

— Согласна?

Я встречаю его взгляд. Он ждёт. Айзек тоже молчит, наблюдая, но я знаю, что ему без разницы, как будет дальше — он всё равно будет пытаться.

— Да, — выдыхаю я.

Калеб ничего больше не говорит.

Он просто наклоняется ко мне и целует.

Калеб целует меня первым. Его поцелуй твёрдый, горячий, напористый — он берёт то, что принадлежит ему, уверенно, сдерживая в себе что-то дикое, что-то, что он ещё не решил выпустить наружу. Его пальцы крепко сжимают мою талию, я чувствую, как напрягается его тело, как он борется с собой, но ненадолго. Стоит мне только чуть податься вперёд, прижаться к нему ближе, как его руки скользят по спине, прокладывая огненные дорожки, и теперь уже он властно прижимает меня к себе, не оставляя и шанса отстраниться.

Я теряюсь в этом поцелуе, забываю, что за моей спиной стоит Айзек, но он не даёт мне долго об этом забывать.

— Нельзя же так долго забирать её себе, — его голос звучит низко, вкрадчиво, он касается меня, мягко, лениво, как будто пробует, помнит ли меня моё собственное тело.

И помнит.

Айзек не ждёт. Его руки оказываются у меня на бёдрах, он притягивает меня к себе, отворачивает от Калеба, разворачивая в свои объятия. Его губы встречают мои прежде, чем я успеваю понять, что происходит.

И всё меняется.

Айзек — совсем другой. Его поцелуи обволакивают, медленно затягивают в ласковый омут, не спеша, не торопя, а играя, смакуя каждое мгновение. В нём нет давления, нет необходимости доказывать, что я принадлежу ему, потому что он уверен, что уже завоевал меня, уверен, что знает каждую мою слабость, каждую дрожь, каждый быстрый вздох.

И он прав.

Я тону в нём, в его прикосновениях, в его горячих ладонях, в том, как он легко стягивает с меня одежду, сминая её в пальцах, и медленно проводит по моему телу, скользя от ключиц к плечам, вниз, по рёбрам. Его руки привычны, знакомы, но от этого не менее волнующи.

Но затем Калеб снова берёт своё.

Он не намерен оставлять меня наедине с прошлым, не намерен стоять в стороне, и я чувствую, как его пальцы сжимают мою шею, осторожно, но достаточно, чтобы я замерла, переводя дыхание. Я не успеваю и вздохнуть, как его губы уже на моём плече, затем на шее, следом поцелуи скользят вниз, по позвоночнику, оставляя огненный след.

Я не знаю, что с этим делать.

Между ними, между их горячими телами, между ласками, которыми они меня накрывают, я растворяюсь, я не принадлежу себе, и в то же время это я контролирую всё, потому что они оба хотят меня.

Они оба рядом. Горячие, близкие, сводящие с ума. Я чувствую руки Калеба на своих бёдрах, сильные, требовательные, знающие, как заставить меня поддаться. Его ладони сжимают, удерживают, будто хотят запомнить каждую дрожь, каждый выдох. Он нежен, но настойчив. Его губы у моего виска, дыхание обжигает кожу.

Айзек — другой. Его прикосновения — лёгкие, дразнящие. Он изучает меня, играет, пробуждает чувства, которые я пыталась в себе заглушить. Он тянет время, хочет, чтобы я потерялась в этом моменте. Его пальцы скользят по спине, оставляя огненные следы. Он знает, как довести меня до безумия, и наслаждается этим.

— Ты хотела нас обоих, — звучит у самого уха голос Калеба, хриплый, низкий, заставляющий сердце пропустить удар. — Теперь получай.

Мы уже на кровати. я на боку и два моих мужчины с двух сторон. Калеб входи в меня одним жадным толчком и замирает, позволяя Айзеку войти в меня сзади. Медленно, чтобы не навредить, но не менее требовательно. Я впиваюсь в Калеба, пока Айзек наполняет меня, растягивает. Целует мою шею, вызывая невероятные ощущения.

Я чувствую, как они накрывают меня с двух сторон, их тела притираются, заполняя каждую клеточку моего сознания. Один — горячий, тяжёлый, заставляющий забыть обо всём, кроме его присутствия. Другой — дразнящий, доводящий до грани, не позволяя расслабиться. Они двигаются в едином ритме, заставляя меня растворяться в этом вихре чувств. Я не могу думать, не могу выбирать. Я их. Их одновременно.

Айзек смеётся, он знает, что выиграл в этой игре. Калеб дышит часто, его руки держат меня, будто боится, что я исчезну. А я… Я теряюсь между ними, позволяя себе чувствовать всё, что было запрещено. Это слишком. Слишком сильно, слишком глубоко, слишком чувственно. Я принадлежу им обоим.

А потом взрыв — тепло, удовольствие, растворение в них двоих, в этом безумном, невозможном моменте. Я не знаю, где один, где другой, где я сама. Всё смешивается, сливается воедино, накрывает с головой, оставляя лишь раскалённую, пульсирующую бездну удовольствия.

Я слышу их голоса, их дыхание, чувствую, как они замедляются, их прикосновения становятся мягче. Калеб остаётся внутри, удерживая меня, не позволяя мне уйти далеко. Айзек проводит пальцами по моему лицу, откидывая прядь волос.

— Не знаю, милая, что ты решишь потом, — шепчет он, — но после этого я точно не отступлю.

Калеб ничего не говорит, но я чувствую, как он напрягается. Он никогда не умел играть словами, но его прикосновения говорят за него. Он не хочет делить. Никогда не хотел.

Но сегодня… Сегодня всё было иначе. Я принадлежу им обоим. Я принимаю их одновременно, кричу от того, как они оба делают мне хорошо. Извиваюсь в их руках, сгораю под их поцелуями и наслаждаюсь оргазмом, от которого все тело прошибает судорогой наслаждения. Сжимаю их внутри и снова не сдерживаюсь, когда горячая сперма разливается во мне.

Голова покоится на чьей-то груди. Дыхание ровное, спокойное, но внутри всё ещё бушует буря. Сердце до сих пор отбивает неровный ритм, и кажется, что тело вот-вот снова предаст меня, отзываясь на тепло рядом. Айзек лениво проводит пальцами по моему плечу, рисуя бессмысленные узоры. Калеб крепко держит меня за бедро, будто боится, что я исчезну.

Из одежды на мне остались только чулки и пояс. Тонкие резинки врезаются в кожу, напоминая о том, что ещё недавно творилось в этой постели. Их руки на моём теле, тепло их кожи рядом — всё это кажется чем-то неправильным и в то же время пугающе естественным.

Я ловлю себя на мысли, что не хочу двигаться. Не хочу нарушать этот странный баланс, не хочу вставать, говорить, думать. Здесь, в их руках, я не должна делать выбор. Я могу просто быть.

— Тяжело дышишь, малышка, — шепчет Айзек, прижимаясь губами к моему виску.

Калеб ничего не говорит, но его ладонь сжимает моё бедро чуть сильнее. Я знаю, что он тоже не спит. Он слишком напряжён, его мысли наверняка роятся в голове, пытаясь осознать, что только что произошло.

— Над чем задумалась? — Айзек мягко прикусывает мочку моего уха, и я непроизвольно вздрагиваю.

— О том, что я сделала, — отвечаю честно.

— О том, что это было потрясающе, ты имеешь в виду? — Он смеётся, низко, хрипло, проводя ладонью по моему животу.

— О том, что теперь всё станет только сложнее, — поправляю его.

Калеб молчит, но я чувствую, как напрягаются мышцы его груди под моей ладонью. Он думает о том же. Мы втроём думаем об одном и том же.

— Не бери в голову, малышка. У нас ещё есть один день, чтобы просто наслаждаться. А вот что будет после… — Айзек пожимает плечами и касается моих губ в ленивом, долгом поцелуе.

Калеб смотрит на нас, и мне вдруг становится страшно. Я чувствую этот взгляд на своей коже, чувствую глухую, сдерживаемую ревность, бурлящую в нём.

— Спи, — тихо говорит он, наконец. — Завтра разберёмся.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. Потому что завтра и правда изменит всё.

Я лежу между ними, чувствуя их тепло, ощущая, как каждый из них прикасается ко мне по-своему. Айзек ленивыми движениями проводит пальцами по моей коже, словно изучает её заново, словно не может насытиться. Калеб же держит меня крепче, почти собственнически, его ладонь тяжело покоится на моём бедре, и в этом прикосновении больше, чем просто желание.

Я закрываю глаза, но мысли роятся в голове, не давая мне заснуть. Всё это… оно должно было помочь мне определиться, верно? Должно было дать понять, кто важнее, кто ближе. Но вместо ясности я чувствую только путаницу.

Почему для этого мне нужно было оказаться в их общей постели?

Я сжимаю пальцы, чувствуя, как Айзек тяжело выдыхает сквозь сон. Он всегда был таким — расслабленным, довольным, когда получал желаемое. Он уверен в себе, в том, что однажды я снова буду принадлежать только ему. И его уверенность всегда была пугающей.

Но Калеб…

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, но в темноте лишь угадываю очертания его лица. Он не спит. Он просто молча держит меня, а его пальцы едва заметно двигаются, поглаживая мою кожу. Как будто запоминает каждую деталь, каждую секунду этого момента.

И в этот миг я понимаю.

Я не могу потерять его.

Именно Калеба. Именно его взгляд, его прикосновения, его молчаливая сила держат меня на месте, не дают окончательно утонуть в этом хаосе. Его спокойствие, его уверенность, его тепло. Я могу лгать себе сколько угодно, но с ним мне хочется остаться.

Айзек был моей страстью. Моей болью, моей безрассудной любовью, от которой обжигалась снова и снова. Но Калеб… он стал для меня чем-то большим. Тем, с кем можно было бы остановиться. Тем, с кем было бы страшно, но в то же время спокойно.

Может, мне потребовалось слишком многое, чтобы осознать это. Может, мне стоило понять раньше. Но сейчас, лёжа в этой постели между двумя мужчинами, я впервые знаю точно, кого боюсь потерять по-настоящему.

Внезапно накатывает что-то глухое, тягучее, липкое. Страх? Омерзение? Вина? Я не могу разобрать.

Я провожу языком по губам, всё ещё ощущая вкус их обоих. В груди что-то сжимается. Боги… весь этот день… я провела весь день, позволяя им обоим брать меня снова и снова. Я не просто не сопротивлялась — я наслаждалась. Горячо, отчаянно, без остатка. А теперь… теперь меня выворачивает изнутри.

Я осторожно высвобождаюсь из их рук, стараясь не разбудить. Айзек что-то сонно бормочет, Калеб едва заметно сжимает мои пальцы, но я всё равно выбираюсь из кровати.

Душ. Мне нужно в душ.

Я хватаю халат и бесшумно выскальзываю в ванную, запирая за собой дверь. Сердце колотится где-то в горле. Я сдёргиваю с себя чулки, пояс, распускаю волосы, в панике завожу воду, но горячий пар не помогает. Не отмывает. Я встаю под поток воды и чувствую, как с губ срывается первый всхлип.

Дура. Дура, дура, дура!

Как можно было так вести себя? Как можно было довести всё до такого? Я обещала себе, что не запутаюсь, что не позволю себе снова увязнуть в Айзеке. И что в итоге? В итоге я отдалась им обоим без раздумий, без остатка.

Я зажимаю рот рукой, но слёзы уже льются по щекам. Рыдания выходят наружу, рвутся из груди, и я не могу их сдержать.

Как мне теперь смотреть в глаза Калебу?

Я ведь… я ведь выбрала его.

Но он не знает.

А если узнает, захочет ли после этого быть со мной?

Боги, я была так ужасна. Я вела себя как шлюха. Как грязная, распущенная, жадная до удовольствия женщина, которой было мало одного.

Мне становится плохо от самой себя.

Я не замечаю, как руки начинают дрожать. Как ноги подкашиваются. Я опускаюсь на пол прямо под горячую воду, прижимаюсь лбом к холодной плитке и плачу.

Рыдаю, потому что не знаю, что теперь делать.

Калеб заходит в ванную тихо, но даже сквозь шум воды я чувствую его присутствие. Чувствую, как воздух меняется, как он смотрит на меня, оценивая, в каком я состоянии. А потом подходит ближе и, не говоря ни слова, опускается рядом, крепко обнимая меня.

Я зарываюсь лицом в его грудь, вся дрожа, губы снова срываются в всхлип.

— Прости, прости, прости… Боги, я такая дура…

Он гладит мои мокрые волосы, пальцами осторожно проходит по спине.

— Тише, Эви. Что с тобой?

— Прости меня, пожалуйста… Я… что я натворила…

Я чувствую, как он напрягается, но не отстраняется.

— Я пойму, если ты не захочешь больше… если ты… если ты не любишь меня больше…

Калеб накрывает мою голову ладонью, поднимает моё лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. Его тёмные, глубокие, изучающие, но тёплые.

— Ты выбрала меня, да?

Меня снова прорывает. Я всхлипываю, снова прячусь у него на груди, судорожно цепляясь за его руки.

— Я не знаю… Я не знаю, почему сделала всё это…

Я чувствую, как он крепче сжимает меня, ещё сильнее прижимая к себе, будто пытается заточить в этом моменте, защитить от самоуничтожения.

— Тише, милая, — его губы касаются моего виска. — Всё хорошо.

Но мне кажется, что ничего не хорошо. Что я всё разрушила. Что теперь всё не так.

Я продолжаю дрожать, а он просто держит меня, обнимает, пока по нам течёт тёплая вода, смывая все следы этой ночи.

Калеб держит меня крепко, так, словно боится, что я снова сломаюсь. Но я уже успокаиваюсь, растворяясь в его тепле, в этом ощущении защищённости. Его ладонь медленно скользит по моей спине, его дыхание горячим вихрем касается моей кожи, но поцелуй всё равно застигает меня врасплох.

Его губы настойчиво накрывают мои, мягко, но требовательно, и всё внутри меня дрожит от этого прикосновения. Я цепляюсь за него, сжимаю пальцы на его плечах, прижимаюсь ближе, как будто могу спрятаться в этом поцелуе от всего, что разрывает меня изнутри.

А потом он отстраняется, смотрит мне в глаза, в которых ещё есть остатки слёз, но уже нет той паники, что душила меня минуту назад.

— Если ты моя, то теперь ты только моя, — его голос звучит низко, твёрдо, в нём нет ни капли сомнения. — И больше ничья. Никогда. Ты поняла?

Я смотрю в его глаза, в его выражение лица — серьёзное, напряжённое, но такое родное, и шепчу:

— Поняла.

И снова его губы захватывают мои, на этот раз жёстче, требовательнее. Калеб притягивает меня к себе сильнее, пока между нашими телами не остаётся ни капли пространства, пока горячая вода не обжигает, пока желание не разрастается внутри, поглощая всё.

Его руки скользят вниз по моему мокрому телу, сжимают мои бёдра, поднимают, заставляя обхватить его ногами. Я подчиняюсь, цепляюсь за него, впиваюсь ногтями в его плечи, чувствуя, как моя спина прижимается к прохладной плитке.

И в следующий миг он входит в меня, заполняя собой до конца, без остатка, заставляя меня застонать ему в губы.

— Моя, — шепчет он, двигаясь, вновь и вновь, пронзая меня своим телом, своими чувствами, своей собственнической страстью.

— Твоя… — отвечаю я, и в этот момент знаю, что это правда.