Глава 8-5

А сам сделал себе пометку в памяти, чтобы через доверенных людей в обитель золота передать. Уходили они из поместья с пустыми руками: ни одежды, ни ценностей… Украшения если и были на княжеских дочерях, то совсем немного и наверняка не самое ценное.

Мужчины снова поклонились и только после этого отошли. Уходить совсем не стали, остановились на почтительном расстоянии, видимо, Любаву дожидаясь и не желая мешать разговору цесаревича с Белимиром.

— Стар я уже стал для подвигов таких, — устало произнес ведающий. — Не злись, государь, Вседержитель славен тем, что лучших своих людей проверяет разными испытаниями. Оттого по заслугам и силы в разы больше дает. Отдаривается… А мы, служители да проводники его воли, сами себе давно неподвластны…

Цесаревич молчал, не зная, что сказать. Если и правда бог ему испытания разные шлет, то и принимать их с честью и достоинством стоит.

— Через пять дней ты придешь... когда уляжется пыль. Придешь, и не один… Втроем лучше бы... Женщину с тобой вижу, вдовая она, ей помощь нужна.

— Марине? Какая помощь?

— О том она с Феодосией потолкует, государь. Но если взял под свою защиту, не оставляй. Приводи ее в обитель. Обязательно приводи. А теперь идем, молока материнского испробуешь, доброй волей отданное.

Когда они вошли, Любава и вправду уже закончила. Даже одеться успела, привела кафтан в порядок. Так и не скажешь, чем здесь занималась.

Она сидела прямо на алтаре и смешно болтала ногами. И такой юной и светлой Дмитрию в этот момент показалась, такой теплой, уютной и будто бы даже родной, что не смог он сдержать улыбки.

Заметив вошедших, княжна чуть смутилась, но легко спрыгнула на пол и тут же низко поклонилась, после чего взяла кружку и протянула цесаревичу.

— Уж не побрезгуй, государь, — произнесла мягко. — От чистого сердца…

Если в первые мгновенья цесаревич еще колебался, то взяв в руки кружку, вдруг ощутил тонкий аромат сладких груш… Он полностью захватил его разум и чувства. Так всегда пахло от матушки-императрицы. С нотками меда, карамели и свежей зелени. Дмитрий никогда бы не спутал его ни с каким другим. Сладкая спелая груша — именно так пахло молоко Любавы!

И сам не понял, как опустошил кружку. Зажмурился от непривычных ощущений: от языка по горлу и, кажется, до самых пят жаром окатило. И будто в детство, в материнские руки его возвратило. Ладно так стало, улеглись тревоги, вера в себя и свои силы появилась. Хорошая, правильная вера.

В тот самый момент Дмитрий ощутил, как его наполняет живительная сила. Открыв глаза, встретил два взгляда. Один встревоженный и вместе с тем восхищенный, другой — по-доброму усмехающийся.

Не сразу понял, что от него во все стороны искры летят, от того Любава в восхищении рот и открыла.

— Дивно хороша ваша корона, государь.

Дмитрий машинально провел рукой по голове, чтобы понять, о какой короне речь, но нащупал лишь пламя, окутавшее его жарким ореолом. Стало быть, пламя это за корону Белимир и принял.

— Благодарствую, матушка Любава, — мягко произнес Дмитрий и, взяв руку княжны, осторожно прикоснулся к теплой ладони губами. — Вкуснее ничего за последние лета не пробовал!

А про себя подумал: нет в мире таких зельев и артефактов, чтобы вот так, за пару глотков, считай, его магический, огромный без всякого преувеличения, резерв до краев заполнить!

Засмущалась, зарделась от обращения княжна, вновь поклонилась.

— Ступай к мужу да через пять дней ждите меня с вестями, — попрощался цесаревич. — Вернусь, поговорим о том, что будет дальше.