Глава 10-4

Куратор явно решил, что подробности нам не нужны, а он не обязан ничего объяснять. Ускорил шаг, и вскоре мы уже стояли перед массивными двустворчатыми дверями, украшенными резьбой. На них были вырезаны птицы — вороны и соколы, переплетённые узором из ветвей и молний. Громко постучав, Каменецкий толкнул створку, и дверь бесшумно распахнулась.

Кабинет ректора оказался не просто комнатой, а целым миром. Высокие окна в пол пропускали бледный утренний свет, тонувший в коврах и тяжёлых портьерах. По стенам — стеллажи, доверху заставленные книгами, а над ними, в нишах, поблёскивали не то просто элементы декора, не то какие-нибудь древние артефакты: кубки, рунические камни, засушенные корни, похожие на иссохшие старческие руки. В камине горел огонь, отбрасывая блики на широкий письменный стол из чёрного дерева. На нём — ничего лишнего, лишь несколько стопок бумаг, перьевые ручки и гербовый перстень, который лежал отдельно, словно сам по себе был знаком власти.

Ректор стоял у окна к нам спиной, и только когда за последним вошедшим закрылась дверь, изволил неторопливо обернуться. Это был мужчина преклонных лет, но возраст, казалось, лишь прибавлял ему величия. Высокий, сухощавый, с прямой осанкой, будто выточенной из камня. Волосы серебристые, собранные назад, глаза — холодные, серые, как небо сегодняшним утром. Его лицо казалось строгим и суровым, с резкими чертами и высоким лбом, прорезанным морщинами мудрости. На тёмном кафтане всё та же эмблема с короной, вышитой золотыми нитками.

Он посмотрел на нас так, что я почувствовала себя раздетой догола. Словно ректор не просто смотрел, а видел глубже — туда, где прячутся тайные страхи и желания.

— Подойдите, — произнёс он негромко, и мы послушно двинулись вперёд, хотя в этом голосе не было приказа, только неоспоримая уверенность, что мы подчинимся.

Я поймала себя на том, что невольно сжимаю пальцы в кулаки и чувствую, как ладони начинают потеть от волнения.

Мы остановились полукругом перед его столом. Никто не осмелился заговорить первым. Даже Каменецкий медлил.

Глава академии подошёл к своему креслу, важно в него опустился, и только тогда куратор позволил себе заговорить:

— Господин ректор, прибыли зарождающиеся Искры. Готовы учиться и раскрывать в себе силу. Во благо императора и всей Российской Империи!

Ректор откинулся на спинку кресла и сцепил в замок длинные пальцы, никак не отреагировав на патриотическую речь куратора. Несколько мгновений он молча нас разглядывал, и это молчание оказалось тяжелее любых слов.

— Академия, — наконец произнёс он, — не место для праздности. Здесь не обучают ради прихоти или развлечения. Здесь вас будут ковать — не в золото и серебро, а в сталь. В каждом из вас есть Искра — это мы уже выяснили. Но Искра может либо разгореться в ослепительное пламя, либо слабо тлеть, а потом и вовсе погаснуть.

Куратор сразу направился к лестнице, да так быстро, словно торопился от нас сбежать. Пришлось за ним чуть ли не нестись, особенно мне, вознамерившейся во что бы то ни стало отвоевать себе жилплощадь поприличнее.

— Господин куратор! — нагнав Каменецкого, начала я. — У меня проблема с комнатой.

Он бросил на меня короткий взгляд, но шаг не замедлил.

— С какой именно?

— С моей. Мне досталась не спальня, а крошечный чулан! — выпалила я, стараясь не срываться в возмущение. Но и робеть тоже не собиралась. Пусть я в академии меньше суток, но чувство такое, что робкие и скромные долго здесь не живут. В том смысле, что не задерживаются. — Ни постельного белья, ни одеяла... Даже окно толком не закрывается! Холод и сырость в комнате такие, будто я на улице под дождём ночевала.

Каменецкий слегка нахмурился, отчего между его густых тёмных бровей пролегла глубокая складка.

— О вашем прибытии мы узнали только вчера утром, княжна. К сожалению, других свободных помещений больше не осталось.

Он это серьёзно?

Заметив мой недовольный взгляд, мужчина добавил:

— За постельным бельём обратитесь к заведующему хозяйством, он выдаст всё необходимое. А что касается окна... пришлю кого-нибудь посмотреть, чтобы исправили.

— Но здание ведь... замок... огромный! — не удержалась я и всё-таки возмутилась. — Как это — нет свободных помещений? Демидову, например, выделили аж целых две комнаты, а мне…

— Не сравнивайте себя с Демидовым. Кто вы и кто он! — едва ли не гаркнул Каменецкий. — И вообще, не стоит завидовать другим... Это характеризует вас не с лучшей стороны, Морозова. — Он сверкнул глазами, холодно и грозно. — Докажите, что достойны лучшего, и тогда, возможно, лучшее и получите.

И как это понимать?

— Но его императорское величество...

— Будете ему жаловаться?

Я вспыхнула, чувствуя, как во мне борется возмущение с растерянностью.

— Что и кому я должна здесь доказать? — спросила тихо.

Но куратор уже отвернулся и громко распорядился, обращаясь к остальным первокурсникам:

— Отправляйтесь в библиотеку. Там возьмёте учебники и всё для письма у Ефима Савельевича Ратникова. Он главный библиотекарь академии и один из мудрейших мужей империи. Я с вами увижусь вечером.

Посчитав, что с добыванием учебников мы и сами справимся, Каменецкий поспешил исчезнуть, а мы двинулись дальше по длинному коридору.

Сказать, что я была зла — это не сказать ничего! То ли титулы здесь не имели значения, то ли конкретно моё имя наследницы Морозовых ничего не значило. Даже более того! Казалось, надо мной издеваются! Ломятся в несусветную рань в спальню, без вины наказывают и разговаривают со мной так, словно я здесь служанка. Туалеты, блин, явилась драить, а не разжигать в себе магическое пламя!

Достали...

— Ярушка, милая, — совсем не вовремя рядом нарисовался Лютов. — А давай я провожу тебя в библиотеку? Помогу с учебниками, — прошептал так, будто делал мне великое одолжение. — Чай не лебяжьи перья.

Я едва не зашипела от раздражения. После разговора с Каменецким настроение хуже некуда. Ещё и этот ластится, словно дворовая собака.

Какого, спрашивается, привязался?!

— Сама справлюсь, — буркнула я и чуть ли не бегом бросилась вперёд.

Едва не влетела в безымянного верзилу, того самого из «припозднившихся». Бросив ему слова извинения, быстрым шагом направилась в библиотеку, чувствуя на себе два взгляда: Лютого и безымянного.