Глава 15-3

Не знаю, как они себе представляли мою экскурсию, но тот факт, что за мной по пятам следовали все четверо, немного напрягал. Я пыталась прислушаться к себе и своим ощущениям, но... увы, никакого отклика не чувствовала. Зачем-то забрела на кухню, переполошив слуг и явно повеселив княжну Шереметьеву.

Тихий и гадкий комментарий Ирины я тоже услышала, хотя ума не приложу как. Видите ли, чернь знает свое место, и тянет ее туда интуитивно. Чернь? Офонарела?!

Злость поднялась глухой, но пока ещё контролируемой волной. Возможно, именно она и стала толчком к тому, что мои руки начали продуцировать пламя. Легкое, совсем не обжигающее и даже не сулящее перейти в пожар.

Я уже не обращала внимания на надзорщиков, шла по коридорам, изредка заглядывая в комнаты, поднималась на этажи и спускалась, не до конца обследовав их.

Я и сама толком не понимала, куда меня пыталась привести огненная ниточка, ползущая по моим рукам и начинающая то затухать, то сиять сильнее, когда я делала тот или иной шаг…

— Полагаю, на этом стоит закончить. — Голос Павла Федоровича раздался в тот момент, когда я оказалась у тяжёлых, резных дверей. Очень красивых, надо сказать. — Это мои личные покои. И вряд ли, будем честны, здесь обнаружится алтарь.

Я бы с ним поспорила, пламя на моих руках уже не было тонким ручейком. Казалось, вот-вот вспыхнет ярким костром.

— Вы дали дозволение, — холодно надавил Владимир. — Если княжне Морозовой нужно туда войти, пусть она это сделает.

Если честно, я не очень понимала, почему так напрягся Павел Федорович. Что я могла такого странного увидеть в его личных покоях? Ну не любовницу же он там от жены прятал, право слово.

Однако…

Хозяин дома побледнел, но двери в свои личные апартаменты всё-таки открыл. После чего продолжил бледнеть дальше, медленно, но уверенно сливаясь цветом лица с лепными узорами на потолке.

— Поражен вашему вкусу и увлечениям. — Волконский, увидев картины, щедро развешанные по стенам, молчать не стал.

— Экий вы затейник, — промурлыкала княжна Шереметьева. — Я, пожалуй, спущусь вниз. Думаю, на этой комнате все будет кончено. Ирина, проводи меня, тебе бы не мешало выпить глоточек воды.

Прозвучало насмешливо. Ирина Алексеевна, увидев похабные картины с полностью обнаженными девицами, стоящими в ракурсах, совершенно не оставляющих простора для фантазии, замерла, хватая воздух губами.

Неужели ни разу не видела это непотребство в спальне мужа?

А-а-а-а… тут механизм есть, который эту гадость скрывает. Красный как рак Павел Федорович спешно нажал рычаг, сверху на полотна упала тяжелая бархатная ткань. Что ж, так получше, конечно…

— Княжна Ярослава, а вам принести воды?

— Зачем? — удивилась искренне. — Ничего для себя нового я здесь не увидела.

Поперхнулись оба мужчины, и я сообразила, что ляпнула лишнее.

— Я ведь тоже девушка, — поспешила объясниться, пока они тут все дружно не нафантазировали. — И всегда интересовалась лекарским искусством. В усадьбе есть атласы по анатомии человека.

Выкрутилась!

— А… — начала Владимир, но осекся, потому что огонь на моих руках вспыхнул столь ярко, что даже я зажмурилась.

Меня будто невидимой силой протащило пару метров и буквально носом ткнуло в одну из картин. Тех самых, похабных… да. Скрытых пыльным бархатом.

Пожалуйста, только не говорите мне, что вот эти картины принадлежали Морозовым, а не являлись прихотью нового хозяина особняка!

Впрочем, магия во мне разбушевалась не на шутку. Я и глазом моргнуть не успела, как бархат был сожжен и пеплом осел на дорогущий ковер… И не только бархат. От полотна, на котором в призывной позе возлежала юная дева, тоже осталось только воспоминание.

И если Владимир за спиной не издал ни звука, вероятно, не удивился своеволию моего пламени, то Павел Федорович сначала в изумлении крякнул, затем недовольно хекнул. Надо полагать, ковер ему было не жалко, а вот работу художника – очень даже.

Но дальше… мне стало совсем не до переживаний Ржевского. Черт с ним, когда началась твориться непонятная чехарда со стеной! Она вспыхнула! Пламя с моей руки словно обволокло этот участок, припечатало собой. Оно искрилось, переливалось, но ни на что другое не перебрасывалось и больше не пыталось ничего обратить в пепел.

Наоборот, казалось, чего-то ждет… Вот только чего?