Глава 13 · Новый взгляд на старые легенды

И вот мы с Кощеем остались одни. Я всё смотрела на скульптуру из камня, слишком искусно вырезанную, чтобы быть статуей, и гадала — зачем бессмертный хозяин замка привёл меня сюда.

А он молчал, будто собирался с мыслями, и не спешил удовлетворять моё любопытство. В конце концов я сдалась первой.

— Что мне делать?

— Для начала слушать, — ответил Кощей и поднял голову вверх, задумчиво разглядывая крону каменного дуба.

— М-м-м? — промычала я спустя минуту. Кощей был как-то непривычно нерешителен.

— Та картина в замке, — начал колдун с тяжёлым вздохом. — Это лишь часть проклятия.

— Этот дуб тоже как-то замешан? — догадалась я.

— Именно, — кивнул Кощей. — Скажу больше — здесь заключена моя погибель.

Я всё же не удержалась от неуместного смешка. Значит, сказки не лгали? Дуб, сундук — и дальше по списку? Кощей мою реакцию не оценил. Хмуро сдвинув брови, он покачал головой, своим немым укором выбивая из меня чувство вины.

— Когда я вернулся в замок, — начал колдун издалека, — то застал последнего умирающего воина клана жар-птиц. Встретившись с ним взглядом, я замер, члены мои будто в камень превратились. А он лежал среди крови, пепла и погибших товарищей — и смотрел на меня. Прямо, с вызовом и кричащим обвинением. Как мог я остаться целым и невредимым здесь, среди пепла тысячи бравых воинов, и при этом иметь наглость вернуться? Трус, сбежавший в самый значимый момент, гнилое семя, опозорившее весь славный княжий род. Я не знал, но в тот момент воин проклинал меня. Сначала мысленно, а после, собрав все силы, закрепил его магией крови. На моих глазах из тверди земной вырос дуб, скрутившись мощным жгутом, тряхнул в первый и последний раз листьями и тут же обратился в камень. С руки воина сорвалась молния силы — он вложил остатки искры души, чтобы явить в корнях окаменевшего дуба этот сундук. Едва оформившись, он тут же был скован тем же камнем, навеки соединившись с корнями дерева. Когда воин жар-птиц испустил дух, в центре каменного сундука засияло красным. Я явственно услышал биение сердца, — будто внутри было оно, медленно умирающее сердце неведомого существа. Или же моё собственное — настолько гулко в ушах отдавались всё замедляющиеся стуки. Когда оно замолчало, я почувствовал в груди звенящую пустоту, а после понял, что каким-то непостижимым образом жар-птице удалось запечатлеть саму мою жизнь в этом сундуке.

Кощей замолчал, переводя дыхание. А я по-новому взглянула и на сам дуб, и на сундук под ним. Это получается здесь, прямо под моими ногами, и погиб последний защитник гармонии и порядка? И здесь же прокляли мальчика, поддавшегося инстинктивной слабости?

От осознания значимости каждой травинки поблизости стало не по себе.

Тем временем Кощей продолжил:

— В сундуке этом запечатана моя смерть. Кто откроет его, сможет завладеть моим сердцем и уничтожить бессмертного колдуна. Раз и навсегда.

— Но как можно открыть сундук? — спросила я прежде, чем поняла, сколь двусмысленно прозвучал мой вопрос. Но Кощей будто не обратил внимания на вероятный умысел.

— Кровь жар-птицы. Лишь кровь представителя твоего рода способна высвободить из камня сундук и убить меня.

С этими словами Кощей взял меня за руку и подвёл к сундуку. Вблизи я смогла разглядеть причудливый узор на крышке сундука. Будто множество тончайших желобков сходились в центре в углублении, изображающем сердце. Вдруг моей руке стало холодно. Вздрогнув, я посмотрела на свои пальцы и с удивлением увидела в них кинжал.

Не то просьба, не то вопрос читался в глазах Кощея, но с губ его не слетело ни слова. Тогда заговорила я, пытаясь избавиться от тяжести неожиданно возложенного на меня решения.

— Если он погиб, не озвучив проклятия, как стало известно о том, что именно нужно сделать, чтобы открыть сундук? Да и с картиной…

Кощей печально улыбнулся и подошёл к дереву. Положил на каменный ствол ладонь, прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания.

— Я и не знал до поры до времени. Пока в одну кошмарную ночь мне не явились они.

— Они?

— Сначала был он. Его глаза навеки отпечатались в моей памяти. Он явился и говорил, говорил, проклиная меня самыми тяжкими словами. Сказал и про сундук, уверив, что спустя многие лета явится неведомый потомок жар-птиц и сможет завершить наказание, избавив меня от мучительной бессмертной жизни, забрав и жизнь, и сердце, и душу.

— Но как же та картина? И перо…

— Ох уж эта молодёжь, — покачал головой Кощей. — Всё б вам вперёд батьки выскочить. Когда воин поведал мне о моём наказании, из пламени позади него выступила она. Красивая, сияющая в злате, с огромными чистыми глазами. Вы с ней даже чем-то похожи. Она положила руку на плечо воину и мягко заговорила:

— Нельзя. Во все времена — и прошлые, и грядущие — не родилось под солнечным светом ни единого безгрешного создания. Кто во многом, кто в малом — каждый оступался и ошибался. Не забывай, что подчас последний грешник в сердце своём несёт искреннее раскаяние и чистоту, в то время как всеми уважаемый праведник лишь личину благодетели носит, а за спиной своей хранит тяготы множества грехов. Мы поставлены здесь не казнить, но дарить справедливость и гармонию. Так оставь мальчику путь к спасению. Даровав проклятие, даруй и способ побороть его.

— Не могу, — опустив голову, тихо сказал воин, не глядя более в мою сторону, — не проси. Не могу. Он мог перевернуть исход битвы…

— Тогда скажу я, — нежный голос девы налился сталью решимости. Взглянув мне в глаза, она улыбнулась. За спиной её распахнулись призрачные крылья, сотканные из огненных искр. — Коль сумеешь пробудить в сердце жар-птицы сострадание, коль будешь достойным прощения наследника рода нашего, коль убедишь жар-птицу даровать перо в знак примирения — падут оковы твоего проклятия. Отныне судьба твоя в твоих руках, царский сын. Распорядись этим даром с умом.

Кощей замолчал, а у меня голова пошла кругом. Это они, конечно, замечательно всё придумали, свалив бремя ответственности на будущего потомка. Вот только я не ощущала себя вправе решать чужие судьбы. Меня здесь не было, меня этот мальчик, превратившийся в могущественного колдуна, не предавал. Как могла я решать за тех, кто погиб? Как могла я решать за тех, кто остался жив?

Как говорила та жар-птица, все мы не без греха. И в моей жизни хватало не самых красивых поступков, за которые я теперь раскаивалась.

— Ты обещал учить меня магии, — вместо тысячи слов утешения, которые так и норовили сорваться с моих губ, сказала я. — Получается, обманул?

Кощей едва заметно улыбнулся.

— Нет, я не обманывал. Моё слово в силе. Но я должен был открыть тебе истину.

— Благодарю, — не смогла скрыть сарказма. — А теперь перейдём к экзамену? Или зря я до головной боли зачитывалась талмудами?

— Твой первый экзамен уже идёт, — усмехнулся Кощей и указал взглядом на кинжал в моей руке. — Сейчас ты можешь в одно движение покончить со мной. Совершить возмездие, отомстить за своих предков.

Я вздрогнула. Вдруг пришло осознание, что будь на моём месте птаха, решение было бы молниеносным. Но хотя мы и были связаны воедино, однако голова у каждого на плечах всё же своя. И моя никак не желала становиться палачом.

— Забери его, — я протянула Кощею кинжал. — Ты обещал помочь мне с магией. Обещал научиться защищаться от влияния богов.

А потом будто искрой пронзило понимание, как всё исправить.

Улыбнувшись искренне и открыто, я сказала:

— Ежели поможешь мне защитить этот мир от поругания, научишь быть сильной и противостоять богам, тем самым заслужишь прощение жар-птиц, ибо благодаря тебе я смогу исполнить своё предназначение и вернуть в мир гармонию и порядок.

Кощей взглянул на меня нечитаемым взглядом. Будто оценивал, прикидывал, стоит ли связываться с необученной колдовкой, вся заслуга которой лишь в её крови.

Не рано ли я бахвалиться начала? Сейчас как пошлёт меня Кощей в дальние дали, грибы собирать.

Колдун не спешил отвечать, и я начала заметно нервничать. Ну как гневаться начнёт?

— Может, перейдём к следующему экзамену? — спросила я, и голос мой противно пискнул.

Кощей будто сморгнул дурман с глаз, посмотрел на меня ясно и твёрдо. Без тени улыбки.

— Что ж, такова воля богов, значит. Так тому и быть. А коль желаешь экзаменов… — взглянув на крону дерева, колдун улыбнулся. — Достань с верхушки спелый жёлудь.

Сначала я думала, что Кощей шутит — ну как со статуи плоды собирать? Но чем больше смотрела на него, тем сильнее уверялась — не шутил. Как есть ждал исполнения приказа.

— Но… он же из камня, — прошептала я, косясь на витой ствол, такой реалистичный, но всё ж закованный в твёрдую породу.

— Вижу, книги ты плохо читала, — покачал головой Кощей. — «Основы ведунства и живой магии. Учение Яросвета Великого» глава пятая, подпункт третий, страница… двести восемьдесят четвёртая.

Я почувствовала, как к щекам прилила горячая кровь. Учения этого самого Яросвета мне показались такой тягомотиной, что я читала главы по диагонали, не особо запоминая среди тысячи слов главную мысль. Там столько воды, столько лишних описаний и нравоучений, что даже самый приличный школяр уснул бы на второй главе!

— Книги с собой?

Я неуверенно кивнула. На самом деле прихватила томики, надеясь, что смогу подглядеть в случае чего информацию. Что ж, подглядела…

— Открывай. Читай.

Сам Кощей отошёл к мраморной лавочке, утопающей среди разросшейся зелени, и с наслаждением вытянул ноги. Прикрыл глаза и будто задремал. Смотрелся он в этом цветущем, пусть и запущенном райском уголке слишком инородно. Чёрные одежды, мрачные узоры, имитирующие кости и смерть, худое уставшее лицо, бледная кожа. Ему бы больше подошёл какой-нибудь склеп — там эти синяки под глазами смотрелись бы к месту. Или сокровищница с сундуками. Чтоб как в сказках — над златом чах.

— Время, — приоткрыв один глаз, сообщил Кощей. — Не сдюжишь до заката — ужина лишу.

А вот это уже серьёзная угроза. Я со страхом глянула на линию горизонта. Розовые облака уже начали окрашиваться в сиреневые тона сумерек. Живот предупреждающе свело спазмом. Нет, ужина лишаться я никак не хотела!

Судорожно переворачивая листы томика некогда великолепного Яросвета, я едва не порвала страницы. От бдительного ока Кощея это не укрылось.

— Тс-с-с! — просвистел он не двигаясь. — Испортишь книги — выгоню. Мне с моим проклятием неплохо жилось все эти годы, проживу и дальше. А вот ты, колдовка, без науки моей сгинешь, что пшено меж жерновов. Перемелют тебя в труху, мокрого места не останется.

Я тяжело сглотнула.

Буквы плясали перед глазами, но я заставила себя шумно вдохнуть и выдохнуть несколько раз, успокаиваясь. Вскоре читала ту самую главу, где — о чудо! — описывался процесс оживления камня!

Да-да. Это вам не свечи по щелчку пальцев зажигать!

Дело казалось и сложным, и простым одновременно. Как и всё, что касалось магии, львиную долю занимала вера. Вера в свои силы, в волшбу, в свою способность творить чудеса. У меня с этим пока выходило туго, сознательную жизнь в техногенном мире так просто за спину не бросишь.

Помимо этого виделась мне ещё одна сложность. Чтобы оживить жёлудь, на который указал Кощей, мне надо было забраться на самую вершину дуба. А как забраться, если это статуя? Тут веточку не примнёшь, листочки не подвинешь!

— Что случилось, колдовка? Опять важное забыла?

Я стиснула зубы. Ну да, ему хорошо рассуждать — за несколько веков я бы со скуки всю библиотеку назубок выучила! А сам мне времени дал меньше суток! Ишь какой хитренький.

— «Житие Августа Востромыслова» глава вторая, страница…

— Я найду, спасибо, — буркнула я, хватаясь за второй томик. Книга услужливо распахнулась на нужной главе. Прочитав оглавление, я распахнула глаза пошире.

«Восточные премудрости. Левитация».

Посмотрела на Кощея — не шутит ли? Но нет, тот был серьёзен как никогда.

— Боишься? Уроки мои кажутся слишком тяжёлыми? Так, девка, это только начало. Уверена, что сдюжишь? Аль сразу отправить восвояси, дабы время не тратить ни твоё, ни моё?

Хотела бы я отказаться, да не могла. И как он всё перекрутил. Если в начале нашей беседы он был в роли просителя и ждал моего решения, то теперь ждала его милости я, глядя на Кощея глазами просящего.

— Не боюсь, — упрямо вскинув подбородок, ответила я. — Коль расшибу себе голову, не моя будет вина. То учитель строгий недоглядел.

Кощей усмехнулся и поцокал даже как-то восхищённо. Или мне всё показалось?

— Норовистая, а в очах так и пляшет пламя. Держись за это, колдовка. Держись и черпай в том силу свою.

Но бравада моя не могла перебить внутреннего страха. Мало того, что оживить камень должна, так ещё и птицей воспарить к макушке дерева. И не в образе жар-птицы. Сердцем чуяла: подобного мухлежа Кощей не потерпел бы. Да и жар-птица упорно молчала, спрятавшись в межмирье, и не желала даже краем уха слушать уроки Кощея. Вот же ж упёртая птица!

Вздохнув, я смирилась, что ужин мне не грозит. Но попытаться стоило, хотя бы для самой себя.

Закрыла глаза, представила, как тело моё наполняется воздухом. В книге писалось, что образы могут быть любыми, главное, чтобы откликались в сердце и сознании. Кому птахой мнить себя, кому мифическим зверем каким.

А мне ничего лучше в голову не пришло, кроме как представить себя воздушным шариком, который медленно наполнялся гелием. Чтобы наверняка подняться в воздух.

Сосредоточившись на ощущениях, я будто закрылась от внешнего мира. Исчезли звуки: щебет птиц, шелест листьев, оплетающих треснувшие колонны да скамьи, тихое дыхание колдуна. Исчезло всё, а после появилась лёгкость. Будто во сне, когда законы физического тела уже не властны над сознанием. Я боялась открыть глаза, когда осознала, что не чувствую земли под ногами. Вдруг волшебство развеется и окажется, что я всё ещё топчу бренную землю-матушку, а все причудливые ощущения лишь плод моего воображения?

— Ну же, глазоньки разомкни свои, как бы головушкой не стукнулась, — с насмешкой произнёс Кощей, и я тут же распахнула глаза. И вильнула в сторону, неловко взмахнув руками. Потому как я парила. У меня получилось! Совсем невысоко, всего метра полтора, но я смогла оторваться от земли без помощи крыльев жар-птицы!

От восторга я захлебнулась воздухом и свалилась кубарем под ноги Кощею.

— И почему я не удивлён? — закатив глаза к небу, произнёс колдун. А после, оценив сгущающиеся сумерки, добавил: — Полно. Пошли в замок.

— А как же… — я запнулась. — Ужин…

— Будем считать, что с половиной задания ты справилась. Не чудище же я лесное — голодом морить единственную ученицу. Завтра с петухами встанешь да продолжишь. Чтобы к завтраку жёлудь лежал у меня на столе.

Я закивала, как болванчик. Ничего, надо будет — встану раньше петухов, которых я, к слову, здесь пока и не видела. Главное, что у меня получилось! Я не самозванка, я могу колдовать!

Преисполненная эйфории, я торопилась за Кощеем, уже представляя, как обрадую успехами своего богатыря.

Пока не налетела на спину внезапно остановившегося у порога трапезной Кощея.

Потерев лоб, отстранилась и попыталась заглянуть через его плечо: что же там такого случилось, что заставило хозяина замка столь резко остановиться?

— Доброго здравия тебе, Бурислав Кощеевич.

Из-за стола на нас взирала высокая статная девица с чёрными как смоль волосами. Очи чёрные будто в сердце кинжалы посылали, мигом оценила незнакомка и усталый вид Кощея, и меня, прятавшуюся за его спиной.

Ивана я заметила чуть поодаль. Стоял мой богатырь в чуть напряжённой позе, но всячески показывал, что вмешиваться не будет. Не по его душу явилась эта ведьма. А в том, что перед нами стояла ведьма, я уже не сомневалась. Сердце нашептало.

— Чем обязан, что сама королевна явилась по мою душу в скромную мою обитель? Али захотелось науку повторить в другий раз?

— А ты не меняешься, — хмыкнула девица. — Совсем нелюдимый стал. Ты бы хоть в люди иногда выбирался, одичаешь же, зверьём станешь.

— То не по твою головушку тревоги, — хмыкнул Кощей. Бурислав. Имя-то какое. И буря тут, и слава. Точно ему подходило, хоть я и не представляла раньше колдуна никак, кроме как Кощеем Бессмертным.

— То не по твою головушку тревоги, — добавил тем временем колдун. — Иди подобру-поздорову, покуда ворота открыты.

— Не по-людски гнать из-за стола, не накормив, не напоив путника с дороги долгой, — улыбнулась девица. — Что ж не представишь меня своим гостям?

— А ты не задержишься, Марья. Сама пройдёшь али дорожку показать?

Марья. Королевна. Загадка незнакомки решилась яркой вспышкой понимания. Марья Моревна — та, которая успела очень сильно насолить Кощею в прошлом.

Я вздрогнула, поймав на себе цепкий взгляд королевны. Цепкий и злой, будто я покусилась на её сокровище. Неужели ревновала?

— Что ж, гляжу, правду бают про тебя. Как остался один, в зверя оборотился. Не личиной, так нутром. Худо влияет на тебя бессмертие твоё, Буриславушка.

Я смотрела на профиль колдовки, что глядела на Кощея прямо, смело и будто бы в своём праве, и чуяла, что меж ними в прошлом случилось не только плохое, но и очень-очень личное. Иначе откуда в молодой девице — а Марья выглядела моей ровесницей — было столько смелости говорить с Кощеем в подобном тоне?

— Для тебя Бурислав Кощеевич, — хмуро поправил Марью колдун. — Государь царь-батюшка Бурислав Кощеевич.

— Да какой ты государь-то? Без царства, без княжества, без стольного града и даже захудалой деревеньки? Заброшенные поля на многие вёрсты кругом, обветшалые избёнки, а вместо шумных сельчан один ковыль да чертополох колышется.

— Не твоего то ума, Марья. Мои земли — мои заботы. За своими следи, а ко мне в палаты нос не суй.

— А ведь совсем недалече ты был не против, чтобы я совала свой нос не только в приёмные палаты, но и…

— Цыц! — Кощей оборвал недосказанный намёк Марьи и пуще прежнего нахмурился. — Марья, добром прошу, избавь добрых людей от своего общества.

— Это они-то добрые? — скосив глаз в мою сторону, уточнила царевна. Ведь царевна же? Золотое очелье да богатый наряд выдавали в ней не меньше чем княжну. Да и в легендах старорусских царевной звали её. Хотя здесь всё было не как в сказках.

— Ты и гостей моих судить берёшься? — От такого тона я бы бежала за тридевять земель, не меньше. А Марья стояла будто вкопанная — спина ровнёхонько, плечи расправлены, взгляд прямой. Волной не снесёт, ураганом с места не сдвинет. Это ж какая в ней сила, что так перечит Кощею? Или вовсе не в силе дело, а…

— Иван Олегович, княжий сын, — спасти ситуацию решил мой богатырь и тепло улыбнулся Марье. А у меня отчего-то в сердце будто иголочками закололо.

— Наслышана о тебе, добрый молодец, — ответила на улыбку Марья. — И о подвигах твоих, и о сердце добром и чистом.

— Мяун из рода Баюновичей, — вдруг запрыгнул на стул возле Марьи кот и потёрся о её руку. — Отрадно встретить в этой глуши особу столь же разумную, сколь и красотой богатую.

Я даже воздухом поперхнулась. Это она-то разумная? Хамка и грубиянка! Мяун, видать, совсем с головой раздружился, что хвалебные оды запел этой девице.

— Яге расскажу, — скупо обронил Кощей, глядя на кота, и тот мигом слетел со стула под дубовый стол, только хвостом мазнул.

— А девица-красавица не хочет сказать имени своего? — изогнув чёрные дуги бровей, елейным голоском пропела Марья. Я же, всё ещё прячущаяся за спиной Кощея, после этих слов обошла учителя своего и вышла вперёд, стараясь держаться не менее прямо и гордо, чем царевна.

— Алёна, — сказала, не без труда выдерживая тяжёлый взгляд Моревны. Не глаза, а копья отравленные впились в меня, будто желая навеки пригвоздить к тёмному камню Кощеева замка. В назидание потомкам, так сказать.

— Просто Алёнка? — усмехнулась Марья. — Не княжна?

А потом перевела взгляд на Кощея и покачала головой.

— Мельчаешь, Буриславушка. Уж деревенских девок в ученицы берёшь?

И как она поняла, что я была ученицей? Хотя… Я перевела взгляд на свои руки, в которых всё ещё держала книги из библиотеки Кощея.

— Третий раз говорю тебе: не твоего то ума, Марья. Вроде раньше девка была смекалистая, где хватку растеряла? Али вдали от светоча знаний в пучину невежества нырнула?

— Соскучился по смекалке моей? — облизнув губы, вдруг спросила Марья голосом томно-низким. И мне вдруг очень захотелось схватить Ивана за руку и сбежать из трапезной, которая будто в опочивальню Кощееву превратилась, где гостям не место.

— Довольно! — рявкнул колдун, будто только сейчас в полной мере вернув себе самообладание. Глянув на меня, на княжича, он кивнул в сторону застланного стола. — Ужинайте без меня. А ты… пойдём, коль так припёрло увидеться. Не отстанешь же.

Марья бросила нечитаемый взгляд на Ивана, на скатерть-самобранку, пока ещё чистую да пустую, и со вздохом пошла за Кощеем. Лишь на пороге трапезной обернулась да глазищами своими пронзила меня, мол, гляди, со мной уходит, не с тобой.

Я покачала головой. Дурная баба, пусть и царевна. Я на Кощея лишь как на учителя смотрела, зачем мне древний колдун, когда рядом горячий молодой княжич, от которого сердце сладко замирает да ноженьки подгибаются?

Ушли Кощей и Марья, а в трапезной воцарилась гнетущая тишина.

Не сразу отмерли мы, стояли посреди трапезной, как одинокие столбы. Пока Мяун, который решил снова явить себя миру, не выскочил из-под стола с ворчливым мявком:

— Мы кушати будем али как? Котенька голоден, у котеньки брюхо к хребту уж прилипло!

— Твоё брюхо пыль с пола утирает, — хмыкнул Иван, но отодвинул стул и кивнул мне. — Садись, Алёнушка.

Какой он у меня обходительный и заботливый! Я тепло улыбнулась княжичу, отчего-то растрогавшись. Может, то от переизбытка потрясений или же от контраста с суровым обучением Кощея, но захотелось подойти к Ване, обхватить руками вокруг талии, да положить головушку ему на грудь. И пусть мир как-то сам себя спасает, а мы так… до скончания веков.

— Алёнка! Кушать где? — вырвал меня из романтических грёз голос Мяуна. Я вздрогнула, моргнула и по паре голодных очей поняла, что решили они, не сговариваясь, что не мужицкое то дело — со скатертью про еду беседовать. А девка, то есть баба, то есть девушка, в трапезной осталась только одна.

Ну я и расстаралась. Горшочков заказала скатерти самобранке — с мяском, с картошечкой да овощами, как сама любила готовить. Всегда поражалась, как много значил материал посуды: в глиняных горшочках еда получалась настолько волшебно-вкусной, хоть ложку проглоти!

Попыталась описать все нюансы соуса и специй, пока кот и голодный мужчина смотрели на меня со смесью интереса и нетерпения. Мне хватило бы горшочка да хлеба свежего кусочка, а вот Ивану точно будет маловато такой порции. Ему сверху добавила салат в расписной мисочке, пампушек с чесночком, а на десерт ароматную шарлотку с травяным чаем.

Для Мяуна пришлось просить у скатерти неглубокое блюдечко, из горшочка пушистый наглец есть отказался, побоялся запачкать роскошные усы и щёки.

Но я-то знала — он просто испугался, что его круглая морда застрянет в горле глиняной посуды.

Под вкусный ужин потекла неспешная беседа. Сначала Иван щедро нахваливал мою хозяйственность (хотя я всего-то заказала нужные блюда у волшебной скатерти), а после мы незаметно перешли на обсуждение новой гостьи в замке.

Я как следует покопалась в своей памяти и поняла, что образ Марьи Моревны из сказок и легенд русских никак не вязался с той колдовкой, что ушла с Кощеем. На богатыршу или любительницу махать мечом она совершенно не походила, а вот на сильную ведьму — вполне.

— А кто она, Марья Моревна? — спросила я у Ивана.

— Так все знают, — пожал плечами княжич, — заморского царя дочь.

— А чего она здесь забыла? И без нянек да охраны? Одна по лесам да полям скитается, — не по-царски как-то.

— Дык и наш Кощей не по-царски живёт, хоч никто его титулов не лишал, — сыто облизнувшись, вставил свои весомые пять копеек Мяун.

— И всё же, — не унималась я. — Как мне казалось со слов Кощея, они с Марьей были знакомы давно, но пробежала меж ними чёрная кошка и…

— Никто меж ними не бегал! — фыркнул Мяун. — Тем более котики. Марью родитель выслал к Буриславу Кощеевичу науке колдовской учиться, когда извела всех прежних учителей. Лишь наш Кощей смог с непокорной девицей сладить.

— Сладил-то не сладил, — усмехнулся Иван и посмотрел на меня. — Марья спустя пяток лет обучения устроила Кощею незабываемый подарочек. Да такой, что за Ягой после звали, чтоб вызволить горе-учителя.

— Это что же такого она учудила? — Любопытство подстёгивало узнать все подробности. Тем более местные «герои» слишком отличались от тех, что жили в привычных для меня народных сказаниях.

— Да в цепи заковала, — не выдержала долгого молчания моих собеседников жар-птица. Птаха появилась по правую руку от меня. Возмущённо взмахнула крыльями, осмотрела пирог и, прицелившись, клюнула в ближайший кусок. Я и не знала, что ей тоже пища нужна. Как-то не задумывалась до этой поры. А следовало, всё же мы с ней теперь связаны.

— В цепи? — переспросила я, делая в уме зарубку узнать у жар-птицы, чем и сколько раз в день надобно её потчевать.

— В цепи, в цепи, — подхватил Мяун, пока птаха клювом щёлкала. — Да не простые. Впрок пошла наука Кощеева, оборотила супротив учителя его же знания. Заговорила на крови Кощеевой цепи те, да измывалась над ним одним богам ведомо, сколько дней и ночей. Покуда леший не заподозрил неладное да не послал весточку брату своему, что в нашем лесу покой и порядок бережёт.

Про непотребства, которые учинила в адрес теперь уже и моего учителя Марья, думать не хотелось. Но против воли перед глазами вставали разной степени развратности картинки, от которых краснели алым стыдом мои щёки.

— А дальше что было?

— А что было, — хмыкнул Мяун. — Марья, наигравшись да наслушавшись проклятий от пленника своего, сбежала к батюшке да матушке. Как раз воротиться пора пришла. Она ж, чертовка, таким образом решила по носу щёлкнуть учителя своего. На память долгую и мучительную.

Неспроста она его заковала в цепи, видать, не поделили чего. Может, влюбилась в Кощея, а он не ответил на чувства её? Или ответил, но в жёны брать не захотел? Да много ли надо поводов для обиженной ведьмы?

— И что Яга? Смогла помочь?

— Ну как. — Кот важно голову задрал, наслаждаясь своим перфомансом. Небось настоящим Баюном себя мнил в этот миг. — Помаяться пришлось с кровными заклятиями, но сдюжила. С той самой поры не любит Кощей поминать былое и Ягу заодно. Ибо она видела его слабым да пленённым. И кем⁈ Желторотой колдовкой, едва с ученической парты выпорхнувшей.

Потихоньку пазл в моей голове складывался, удивляя причудливыми поворотами сюжета.

— Интересно, а зачем она вернулась? — подумала я и неосознанно произнесла это вслух.

— А вот и узнаем, — ответил Мяун и спрыгнул на пол. Сверкнув жёлтыми очами, взмахнул хвостом и очутился на пороге трапезной. — Благодарствую за хлеб и соль. Долг зовёт!

И растворился во тьме арки дверного проёма.