Глава 8

Когда мы вошли в дом, встретил нас лишь дворецкий. Матушка не вышла, и пусть я не таила в сердце надежду, на миг всё равно ощутила в груди холодную пустоту. Она даже не попыталась отчитать меня, что я так задержалась, не спросила, где же я пропадала до глубокого вечера.

В отличие от матери, дворецкий смотрел на меня с неподдельной обеспокоенностью.

— Александра Николаевна, — произнёс он, приняв моё пальто, — позвольте спросить, всё ли с вами в порядке?

Даже в приглушённом свете он заметил очередной пластырь на моём лице, под которым скрывалась ссадина.

— В порядке, Степан Андреевич, — я даже улыбнулась. — Уже убрали в столовой? Мы с Вячеславом голодны.

— Нынче и не накрывали, — дворецкий развёл руками. — Её сиятельство отобедали в солярии, а княжич Леонид Александрович уехали и не возвращались.

Сил следить ещё и за дядей у меня сегодня не было.

— Пожалуйста, накройте для Вячеслава в людской. Матушка уже поднялась к себе?

— Её сиятельство в малой гостиной.

Забавно, что Степан Андреевич называл так комнату, ведь одна гостиная была у нас уже больше десяти лет. «Большая» стояла закрытой.

— Я к ней зайду. И ещё... У ворот в автомобиле сегодня на ночь останется господин Лисицын, — я вдруг поняла, что даже не спросила его имя-отчество. — Его нужно накормить и напоить горячим чаем.

Дворецкий удивлённо округлил глаза.

— Охранять нас будет! — подсказал Вячеслав, переступив с ноги на ногу. Его живот громко заурчал, напоминая о себе, и мальчишка смутился.

— Охранять? — но Степан Андреевич всполошился ещё сильнее. — Прикажете достать ружья?

— Не нужно ничего доставать. Нужно накормить Вячеслава и отнести чай господину Лисицыну.

— Как прикажете, Ваше сиятельство.

Я направилась в гостиную, предвкушая неприятный разговор. Когда я остановилась на пороге, мама бросила на меня беглый взгляд и вернулась к прерванному занятию: она читала, сидя в кресле.

Я вспомнила, как обрадовалась, когда открыла глаза и увидела её живой и невредимой. Как в прошлом мечтала ещё разочек поговорить с ней, почувствовать её тепло.

Но жестокая правда заключалась в том, что мечты мои были далеки от реальности, и я помнила о матушке только хорошее, забыв всё плохое. Забыв, что едва ли я дождалась бы тепла от женщины, которая продала меня Черкасовым.

И потому я сделала глубокий вдох, закрыла дверь и подняла подбородок.

— Я всё знаю, мама. О вашем долге перед Черкасовыми, наш поверенный показал мне расписку.

Юлить я не видела смысла. Напротив, я хотела застать матушку врасплох, пусть и ужасно говорить так о собственной родительнице. А ещё я хотела, чтобы она, заволновавшись, поведала мне о причине, подтолкнувшей её одолжить столь баснословную сумму.

И я не ошиблась.

Книга выскользнула из рук матушки и упала на потёртый ковёр с глухим стуком. От лица её отхлынула вся кровь, словно кто-то разом её вытянул, и кожа стала серой. В расширенных глазах промелькнул ужас, и мне самой стало дурно, когда я подумала, какой же неприглядной будет правда, если матушка так испугалась?..

— Присядь, Александра, — она наклонилась за книгой, и я заметила, как дрожат её пальцы.

— Я постою.

— Руднев не имел права...

— Руднев был обязан. Он мой поверенный, мама.

Она выпрямилась и попыталась вернуть себе спокойствие, но получилось скверно.

— Двенадцать тысяч, мама, — продолжила я, не давая ей опомниться и чувствуя себя мерзавкой. — От Черкасовых! Тайно от отца. Как вы могли?.. — голос мой сорвался, и я перешла на шёпот, ничуть не притворяясь.

Несколько секунд она смотрела, отчаянно пытаясь сохранить лицо, но потом что-то в ней надломилось. Дрогнули губы, опустились плечи, и она закрыла лицо руками, и между пальцами проступили злые слёзы.

Я стояла и смотрела. Внутри всё сжалось от боли. Она даже на церемонии погребения оцта не плакала...

— Меня шантажировали, — пробормотала она сквозь пальцы. Голос был сдавленный, хриплый. — Мне угрожали, что расскажут твоему отцу... что расскажут всем... такой позор...

Она всхлипнула и зажала рот ладонью, будто пыталась удержать слова внутри.

— Ты не поймёшь меня нынче, ты слишком молода и неопытна... — матушка отвела от лица руки, и я увидела её припухшие, покрасневшие глаза. — Он был так хорош... осыпал меня комплиментами, шептал слова любви... С ним я вновь почувствовала себя юной, желанной женщиной! Познала удовольствие, о котором и не мечтала...

Матушка говорила торопливо, захлёбываясь словами. Глаза её горели лихорадочным блеском, и сквозь слёзы проступало что-то, чего я никогда прежде не видела в её лице. Не стыд. Не раскаяние. Тоска. Живая, неутолённая тоска по тому, что было и кончилось.

— Твой отец... Николай был порядочный человек, но он... он никогда не смотрел на меня так, как...

Она осеклась. Вспомнила, наконец, с кем говорит. С дочерью.

Я стояла и не чувствовала ног.

У моей матери был... любовник?..

Одна мысль заставила меня скривиться. Я смотрела на неё и не узнавала.

Любовник. У матушки. У княгини Ирэн Вяземской, которая сочла оскорблением садиться за стол вместе с приютским мальчишкой. Которая всю мою жизнь была воплощением холода и правил. У этой женщины был любовник, и она говорила о нём с лицом, которое больше подходило героиням бульварных романов!

— Кто? — спросила я, и собственный голос прозвучал надломлено.

Матушка замотала головой.

— Это не имеет значения. Он уехал. Давно. Ещё до... до всего этого.

— Он вас шантажировал?

— Были письма, — она снова заговорила быстро, перескакивая и глотая слова. — Мои письма к нему. Глупые, неосторожные... Они оказались не в тех руках, и мне пришло требование заплатить за молчание. Или письма увидит твой батюшка.

— Ваш... — я проглотила отвращение, — тотчеловекбыл, вероятно, причастен. Возможно, он за всем и стоял, затеял это лишь с целью выманить...

— Довольно! — мама вдруг вспылила. — Не смей так говорить о нём. Он любил меня, я знаю...

Всплеснув руками, она вновь прижала ладони к лицу и разрыдалась. Мне стало противно до тошноты, и я с трудом сглотнула дурноту, вставшую поперёк горла.

— И вы не придумали ничего лучше, кроме как попросить денег у Черкасовых... — произнесла я всё тем же деревянным голосом. — Как вы собирались расплачиваться, мама? Чем?Кем?..

— У меня не было выбора, — она всхлипнула. — Если бы Николай узнал... Он бы... Ты не знаешь, какой у него был характер, Александра, ты не знаешь...

Я знала. Отец при всей своей мягкости и бесхозяйственности был человеком гордым. Измену жены он не простил бы.

— Вы передали деньги шантажисту? — уточнила я устало.

— Да. И письма мне вернули. Я сожгла их в тот же вечер.

Мне сделалось жутко. Даже не из-за долга перед Чекрасовыми. Не из-за открывшейся правды. А из-за того, как мало понимала матушка. Как отчаянно цеплялась за своё маленькое, тайное, давно закончившееся счастье и не видела капкана, в который угодила.

Она вдруг подняла на меня глаза.

— Ты меня презираешь, — произнесла она ровным голосом. Слова её не прозвучали как вопрос.

— Я очень устала, — сказала я честно. — И пойду к себе.

Я вышла из гостиной с гудящей головой, даже не пожелав матери доброй ночи.

В спальне я не стала зажигать лампу. Не стала расстёгивать платье, вынимать шпильки, снимать туфли. Просто легла на кровать поверх покрывала и лежала так в темноте и тишине, пока в дверь тихонько не поскреблись.

Затем она приоткрылась, и в полоске света из коридора показалась обритая голова Вячеслава. Он бесшумно, по-кошачьи просочился в комнату.

— Вы не спите?

— Не сплю.

Он подошёл к кровати и протянул мне что-то, завёрнутое в вощёную бумагу.

— Вот, — сказал Вячеслав. — Это вам.

Я села на кровати и опустила ноги на пол. В свёртке обнаружился кусок капустного пирога с неровно отломленными краями и сочной начинкой, подтекающей сбоку.

— А то не евши... тоже удумали... уже светитесь вся...

У меня защипало в носу. Потом в глазах. Потом по щеке скатилось что-то горячее, и я всхлипнула и торопливо зажала рот ладонью, потому что нельзя, плакать нельзя, не при нём, я обещала.

— Чего вы? — Вячеслав испугался. — Болит чего? Я СтепанАндреича позову...

— Не надо, — выдавила я. — Не надо никого звать. Всё хорошо. Спасибо за пирог, Вячеслав.

Он стоял рядом, растерянно нахохлившись, и не знал, куда деть руки. Потом неловко протянул ладонь и коснулся моего плеча. Легко, кончиками пальцев.

— Вы это... не ревите, — сказал он строго. — Лучше скажите... случилось что?..

Я рассмеялась и услышала в собственном смехе истеричные нотки.

— Кроме того, что в обед на нас напали, а тебя едва не похитили?

Вячеслав грубовато хмыкнул и шаркнул ногой, спрятав руки в карманы.

— Ну так это... вы ж за меня заступились. Вон как приложили того фартового... Вы сильная, барыня. А по виду так и не скажешь. Я-то мыслил, хрупкая, как веточка.

— Знаешь, Вячеслав, я никакая тебе не барыня. Называй меня Александрой.