Интерлюдия. Глеб Черкасов

— Негодный щенок! — отец ударил его хлёстко, с оттяжкой.

Пощёчина обожгла лицо. Его голова дёрнулась, а в груди вскипела злость. Второй удар пришёлся уже под рёбра — кулаком. Глеба согнуло пополам, а от третьего удара он пошатнулся, захрипел и схватился за колени, чтобы устоять.

Исподлобья проследил, как отец отошёл от него.

Князь Владимир Черкасов был высок и широкоплеч, и в свои пятьдесят пять двигался с уверенностью человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Седина тронула виски, но возраст не тронул ничего больше: ни осанку, ни голос.

Он брезгливо вытер руку и взял со стола графин. Плеснул коньяку в хрустальную рюмку и выпил залпом, поморщившись.

Глеба больше не били, но он по-прежнему стоял, скорчившись, уставившись в тёмный паркет. Тёмное дерево в отцовском кабинете окружало его со всех сторон: им были обшиты стены, из него же изготовлен массивный стол, на который сейчас опирался одной рукой князь Владимир.

Глаз от пола Глеб по-прежнему не поднимал, отцу в лицо не смотрел. Взгляд его останавливался на уровне груди.

— Выпрямись, — велел князь Владимир, и княжич послушно разогнул спину.

Тотчас в лицо ему прилетел небрежно брошенный платок.

— Приведи себя в божеский вид.

Промокнув губы, Глеб с удивлением увидел алый отпечаток на белоснежной ткани. Пошевелил во рту языком, коснулся изнутри щёки и понял, что прикусил её до крови. Потому-то она и отпечаталась на губах.

— Докладывай. Ещё раз, — отец осушил уже вторую рюмку.

В городской дом Черкасовых глава семьи вернулся глубокой ночью. Злой настолько, что обереги от ментального воздействия нагрелись, когда князь ещё даже не переступил порог.

— Их схватили! — гремел он на весь первый этаж, поднимаясь по лестнице.

Княгиня предусмотрительно покинула дом часом ранее. Якобы отправилась к давней подруге на поздний ужин. Так что отец с сыном говорили наедине. Впрочем, Глебу это было безразлично. Мать за него никогда не заступалась.

И теперь князь Черкасов смотрел на него своими ледяными, светло-голубыми глазами, и у него всё нутро сворачивалось в тугой узел. Как в детстве, словно ему вновь семь, а батюшка на него разгневался...

— Я велел им исправить провал с автомобилем и забрать мальчишку из конторы поверенного, — хрипловатым голосом ответил Глеб.

— Идиот! — рявкнул отец.

Глеб сжался. Он ненавидел себя за это. Ненавидел и презирал, но он сжался под этим громовым голосом, от которого в душе рождался первобытный ужас.

— Исправили ошибку! — продолжал бушевать князь. — Не смогли справиться с девкой, сопливым мальчишкой и никчёмным поверенным. Я приказал тебе найти лучших исполнителей, а ты что сделал? Отыскал выродков в ближайшей подворотне?!

Княжич заскрежетал зубами. Магов ему рекомендовали, он был в них уверен. Прежде осечек в их работе не случалось никогда, но на него несчастья посыпались как из рога изобилия.

— Здесь что-то не так, от... — натолкнувшись на мрачный взгляд князя, Глеб исправился, — Ваша светлость. С княжной что-то не так.

— Жалкие оправдания, — отмахнулся отец.

— Нет, я уверен, — заспорил Глеб. — Тогда на балу она заглядывала мне в рот, краснела и бледнела, рука у неё дрожала. Нынче же... — он осёкся, когда заметил усмешку на губах князя.

А после тот и вовсе рассмеялся: громко и обидно. Потешался над ним, Глебом.

— С девкой не справился, а теперь и рад вину свою переложить, — хмыкнул князь.

Его холодные светлые глаза не смеялись. На сына он смотрел, как на блоху.

— Что, Глебушка, дали тебе от ворот поворот, и ты решил, что в девчонке родовой дар вдруг проснулся? А может, ты рожей не вышел?

Князь Владимир вновь коротко хохотнул и осушил третью рюмку.

Глеб стерпел. Стерпел, как терпел всегда. Но внутри всё клокотало, и если бы отец не был тем, кем был, если бы не родовая клятва и не память тела, которое с семи лет знало, чем заканчивается непослушание, Глеб бы ответил. Но он не ответил. Не мог.

Пока.

— Ваша светлость, — произнёс он, когда отец поставил рюмку. — Позвольте мне договорить.

Князь холодно, оценивающе посмотрел на него и кивнул.

— Говори.

— На балу у Шереметевых я провёл с ней два часа. Она была как открытая книга. Я читал её от первой строчки до последней. Обычная девица, ничего примечательного.

Глеб помолчал. Облизнул разбитую губу.

— Нынче — другой человек. Я бил в неё весь вечер и не нашёл ни единой бреши. Она сидела напротив меня, пила чай и улыбалась, и я не мог прочесть ни одной мысли. На балу на ней тоже был защитный амулет, разумеется. Но мы ведь знаем, что он не способен защитить, если воля слаба.

Отец молчал. Но больше не пил, и это был хороший знак. Значит, слушал.

— Далее, — продолжил Глеб. — Мальчишка. Откуда она узнала о нём? Лебедев клянётся, что не говорил. Вяземский-старший мёртв, и мальчик в его бумагах не упоминался. Она приехала в приют и назвала его имя. Знала заранее.

Князь Владимир задумчиво обвёл пальцем край рюмки.

— И теперь происшествие в конторе.... Два боевых мага на девку, сопляка и поверенного без магии. Что-то случилось. Нужно связаться с Хлыстовым... — едва Глеб выговорил имя щербатого, как отец швырнул рюмку на пол.

— Ты идиот?! — вновь взорвался он. — Вовлечены особисты! Хлыстова с подельником упрятали в их тюрьму... Молись, чтобы получилось избавиться от обоих до того, как до них доберутся менталисты Присутствия! «Нужно связаться», — и плаксивым голосом он передразнил сына.

Кровь прилила к лицу Глеба, в груди вспыхнула и растеклась ядовитая злоба. Он не знал, как погасил вспышку жгучего желания выкрикнуть что-то обидное отцу в лицо.

Князь Владимир отвернулся к камину и посмотрел на огонь. Два грифона на гербе Черкасовых, что висел над каминной полкой, скалились в пляшущем свете. Молчание длилось долго, но Глеб ждал, не шевелясь.

— Допустим, — произнёс наконец князь. — Допустим, с девчонкой или сопляком что-то не так. Это меняет расклад, но не цель. Они нужны нам ещё больше, чем прежде.

— Значит, план не меняется? — спросил Глеб.

— План меняется, — отрезал отец. — Больше никаких уличных шавок. Хватит. Девчонка теперь под присмотром особистов, а мальчишка — при ней. Грубой силой не возьмёшь.

Князь Владимир повернулся к сыну.

— Ты у нас менталист, Глебушка. Так работай головой, а не кулаками. Ирэн Вяземская должна нам двенадцать тысяч и срок через три месяца. Этого достаточно, чтобы княгиня делала всё, что мы скажем...

Глеб молча кивнул и покосился на дверь. Он уже хотел поклониться и попросить унизительного разрешения покинуть кабинет отца, когда князь перехватил его взгляд.

— Ты меня разочаровал, Глебушка, — голос отца был ровным, почти ласковым. — Снимай амулет.

Деревянными пальцами княжич коснулся защитного амулета на шее. Тот был единственным, что стояло между ним и ментальной силой отца.

Князь Владимир Черкасов тоже был менталистом. И когда он хотел наказать сына по-настоящему, кулаков не требовалось.

Глеб снял амулет и положил на столик у двери. Цепочка тихо звякнула о дерево.

— Повернись, — велел отец.

Глеб повернулся.

***

Он не помнил, как выбрался в коридор. Не помнил, сколько всё длилось в кабинете. Время теряло значение, а тело помнило только, что было больно.

Глеб вышел из кабинета, пошатываясь. Гордый тем, что покинул его не на четвереньках, а на ногах. Из носа сочилась кровь. Он добрался до стены и сполз на пол, привалился затылком к шелковой обивке и закрыл глаза.

Когда-нибудь. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь он войдёт в этот кабинет, и отец посмотрит на него своими ледяными глазами, и впервые в них будет не разочарование, а страх.

И тогда Глеб вернёт ему всё. Каждую пощёчину. Каждый удар. Каждый раз, когда он снимал амулет и поворачивался к князю лицом, зная, что будет. Вернёт с процентами, как возвращают долг.

Глеб вытер кровь рукавом.

Отец не поверил, но он докажет, что был прав. А старый князь ошибался.

С Вяземской что-то произошло. Глеб чувствовал это. И он обязательно выяснит.

Отец сказал, что им нужны оба: и сопляк, и девчонка.

И прежде Глебу было наплевать. Но не теперь. Теперь ему нужна была только Вяземская. И своего он обязательно добьётся.