Глава 82

Рассказывала я долго, вполголоса, наклонившись к самому его уху, потому что в горнице ходили люди и всякий мог услышать. Начала с минуты, когда в трактире прогремел выстрел, и тотчас запнулась. Перескочила уже к собору, потому что вспоминать, как муж рухнул, и я не знала, дышит он или нет, я не могла.

Дальше слова потекли свободно, и разговор с Оболенским в соборе я передала довольно точно. Про измену, которая не была бунтом. Про князя Андрея, который нашёл собор двадцать пять лет назад и с тех пор черпал из источника силу. Про то, что Михаил собирался начать всё снова и память мне на сей раз решил не оставлять.

Про сегодняшнее утро тоже рассказала. Как держала за запястье Юсупова, а он закрывал щитами собор. И другие перестали его видеть, а я нет.

Замолчав, я еще долго сидела и переводила дух, и чувствовала себя так, будто сняла с плеч мешок. Пока осознание не ударило меня под дых.

Я поднесла ладони ко рту.

— Боже мой, — шепнула я. — Всеволод. Да ведь он меня проверял.

Муж чуть свёл брови.

— Юсупов. Утром. — Я говорила быстро, глотая слова. — Зачем он меня туда потащил? Он ведь мог сам от собора напитаться, если бы захотел! Там вокруг сила... бери сколько угодно!

Я стиснула виски.

— А он не взял. Он вместо этого попросил меня...

— Саша...

— Ну я и дура, — выдохнула я.

Всеволод протянул руку и накрыл ладонью мою макушку. Я закрыла глаза и посидела так, не двигаясь.

— Мы не знаем, в чём он клялся Государю, — сказал муж. — Может, ему запрещено брать из источника. Может, потому он тебя и позвал.

Он говорил размеренно и негромко. Не утешал и не пугал. Так он говорил о деле.

— Но теперь князь знает, что ты нарушила приказ. И что тебе за это ничего не было.

Я открыла глаза.

— И это ещё ничего не значит, Саша. — Ладонь его соскользнула мне на затылок и остановилась там. — Дмитрий Павлович многое держит при себе. Может статься, он Государю ничего и не скажет.

Я кивнула, глядя на плечи Всеволода, не укрытые одеялом. За эти дни они будто высохли: под кожей выступили ключицы, и старый шрам проступил отчётливее, чем прежде.

Как же он исхудал за трое суток...

Я взяла его руку и переложила себе в ладонь.

— Попробуй. Потяни. Чуть-чуть.

Всеволод посмотрел на меня из-под ресниц и коротко кивнул. Я почувствовала его осторожное касание, но не к руке, а к чему-то внутри меня. Он тронул это бережно, как больное место, и я вдруг ощутила, что отдаю.

Муж коротко, сдавленно охнул сквозь зубы и запрокинул голову на подушку. Одеяло на груди дёрнулось, он задышал часто, а после выровнял дыхание.

Я хотела отнять руку, испугавшись, что сделала хуже, но Всеволод не отпустил.

Мы сидели так с минуту, а может, и дольше. С его лица сошла серая тень, что лежала третьи сутки. Не сразу, как было с Юсуповым: медленно, по капле. Но сошла.

Наконец муж открыл глаза.

— Я знаю, что переменилось, Саша... Раньше твоя сила проходила сквозь меня, не задерживаясь. — Он помолчал, прислушиваясь к себе. — А теперь она осталась. Внутри.

Я всхлипнула и прикусила кулак. Сидела, вжав костяшки в зубы, и не могла вдохнуть.

— Что же я такое?.. — выговорила я, с трудом выталкивая каждое слово.

— Ты моя жена, Саша, — тотчас откликнулся Всеволод. — Вот как мы поступим. С князем наедине больше не оставайся. Сиди здесь, подле меня. Дмитрий Павлович вскоре уедет и увезёт с собою Оболенского. А мы задержимся. — Он поморщился, перевёл дух и договорил: — И вернемся не раньше, чем я встану на ноги по-настоящему.

Я вспомнила, как он больше суток лежал без памяти, а едва открыл глаза, первым делом спросил про Оболенского. И был готов говорить с Юсуповым о деле. Он рвался встать с той самой минуты, как пришёл в себя, и собирался в Петроград, потому что там ждали дела, там был долг, там была служба.

А теперь за одну минуту решил иначе.

Из-за меня.

— Всеволод... — Я сглотнула. — Там же Собрание...Черкасовы еще... И там Государь...

Я запнулась, и зубы у меня клацнули. Не от холода, ведь в горнице было жарко натоплено. Клацнули они от страха, и я стиснула челюсти, чтобы этого не было слышно.

Всеволод крепко, до боли сжал мою ладонь.

— Мы со всем справимся, — сказал он.

Вскоре он заснул и даже во сне не выпустил мою руку. Я сидела рядом и не шевелилась.

За окном совсем стемнело. Слышно было, как снаружи перекладывают сено в санях и как переругиваются, оттаскивая чужие, чтобы освободить проезд. По потолку горницы раз за разом проходили рыжие отсветы: во дворе жгли факелы и носили фонари.

Ехать им до Пскова предстояло ночью. Князь торопился вернуться и не хотел ждать до утра.

А внутри было тихо. Аграфена Тихоновна зажгла лампу и унесла со стола остатки прежнего беспорядка, и в горнице сделалось почти уютно. Пахло хлебом и печным дымом.

Когда снаружи все стихло, дверь отворилась, и вошёл Юсупов. Он уже успел переодеться в дорожное и держал в руке перчатки. Он остановился в шаге от лавки, поглядел на спящего Всеволода, потом на меня.

— Александра Николаевна, — сказал он. — Вы должны поехать со мной. Вы понадобитесь мне в Петрограде. Оболенский пока не вернулся в разум, но может очнуться в любой миг. С вами он говорит охотнее прочих... Да и в положении этом он оказался вашими стараниями. Вы его туда отправили, и вам, может статься, и выводить.

Я не успела ответить.

— Нет, — отрезал Всеволод.

Он не спал. Лежал с закрытыми глазами и, верно, слышал весь разговор. А теперь открыл их и поглядел на князя.

— Моя жена никуда не поедет.

Юсупов не рассердился. Он даже не переменился в лице.

— Всеволод Кириллович, — сказал он мягко. — Не тебе это решать.

— Отчего же?

— Оттого, что Александра Николаевна не только твоя жена.

Всеволод помолчал. Он лежал пластом, укрытый до груди, и подняться не мог, и, кажется, это было единственное, о чем он жалел.

— У вас на службе моя жена не состоит. Приказы ваши она исполнять не обязана.

— Речь не обо мне.

— Никто из нас не знает, что Государю угодно. Ни вы, ни я.

Юсупов молчал. Лицо у князя не дрогнуло, только взгляд заострился.

— Александра Николаевна нужна мне в Петрограде, — проговорил он. — Оболенский может и не очнуться, и тогда у нас останутся лишь её слова. Но лучше будет, если Миша вернется в разум. А для того может понадобиться ее сила.

Всеволод длинно выдохнул носом и подобрался, решаясь.

— Я вам многое обещал, Дмитрий Павлович, и от обещанного до сей поры не отказывался ни разу, вы это знаете лучше всех... Не вынуждайте меня.

Князь коротко, изумленно моргнул. Всего один раз, но я увидела. Мне показалось, где-то вдали жалобно зазвенело стекло, по которому поползла трещина. Юсупов медленно натянул перчатки.

— Что ж, — он поджал губы. — Поправляйтесь, Всеволод Кириллович.

Повернулся ко мне и наклонил голову.

— Александра Николаевна.

И вышел, тихо затворив за собой дверь. Во дворе крикнули, и по снегу заскрипели полозья.

— Он сказал мне «вы»... — тихо заметил муж и скривил губы. — Ну, что же... Так тому и быть.

Я подалась к нему.

— Всеволод, у него же Слава.

— Ничего он Славе не сделает.

Уловив мое сомнение, он повернул голову на подушку.

— Разве ты не поняла, Саша? Князь боится нас потерять. Он не может себе этого позволить.

В горнице Аграфены Тихоновны мы провели ещё четыре дня. Игнат остался с нами. Остались и несколько человек из тех, что прибыли с Юсуповым. Прочих отозвали в Петроград.

Всеволод поправлялся быстро. Он больше не прикасался к моей силе, но он был магом, а на нас все заживало быстрее. Хирург уехал на третий день, сказав, что здесь ему больше делать нечего. Часы свои забрать он отказался.

— Оставьте себе, ваше сиятельство, — сказал, натягивая шубу в сенях. — У меня другие есть, а вам ещё, как я вижу, пригодятся.

В Псков мы выехали утром пятого дня. Аграфена Тихоновна вышла проводить нас на крыльцо. Игнат укладывал вещи в сани. Люди Юсупова уже ждали у ворот. Я подошла к хозяйке и крепко обняла её, а затем полезла во внутренний карман, но она так поглядела на меня, что рука остановилась сама собой.

— И не думайте, — она строго поджала губы.

— Возьмите, — попросила я.

— Не возьму.

В санях Всеволода устроили полулёжа, обложив подушками и укрыв поверх шубы медвежьей полостью. Он терпел это молча и только раз, когда Игнат принялся подтыкать ему полость с боков, попросил оставить его в покое. Ехали мы шагом, и на дорогу, которую в первый раз одолели за полдня, потратили сутки.

В Пскове задержались ещё на три дня. Всеволод уже сидел и вставал. Ходил, опираясь на руку Игната. К концу недели прошел по комнате двадцать шагов, не касаясь ни стен, ни спинок стульев, и сказал, что готов ехать в Петроград.

До Рождества оставалось четыре дня. До именин Славы — пять.