Глава 81

Игнат снова заговорил, когда мы миновали половину поля.

— Ловушек больше нет, — сказал он. — Князь их вчера снял. Все, сколько их там было.

Я посмотрела вперед, на чуть сгорбленную спину Юсупова и вдруг поняла, отчего он выглядит хуже моего мужа.

Шагах в пятидесяти от собора Игнат дёрнулся, будто споткнулся о натянутую верёвку, и его повело. Он побелел, и я поспешила схватить его за рукав. Он высвободился, помотал головой и провёл ладонью под носом.

Чисто. Крови не было.

— Ничего, — процедил он сквозь зубы. — Я выспался. Оно теперь легче.

А вот у Юсупова кровь пошла. Но он по-прежнему шел, не замедляя шага, только чуть свёл брови. Я шагала следом и не чувствовала ровным счётом ничего.

То есть нет. Кое-что я все же чувствовала. Это началось шагов за тридцать до собора, и сперва я не поверила себе, а после испугалась так, как не пугалась с ночи, когда увидела раненого Всеволода.

Потому что мне сделалось хорошо. Здесь, посреди заснеженного поля, пронзаемого ледяным ветром, когда вокруг меня спотыкались крепкие мужчины, и у них шла носом кровь, мне было хорошо. Меня будто гладили по голове, как ребенка.

Воздух казался мягким и тёплым, будто кто-то отворил дверь, и оттуда потянуло печным духом. Тяжесть, которая давила на меня прежде, исчезла. Мне сделалось покойно, и от этого покоя захотелось не то заплакать, не то сесть прямо тут, в снег, и посидеть.

Я шла к чёрным обгорелым стенам, где позавчера стреляла в человека, и в голове у меня звучало лишь одно слово.

Дом.

Я гнала это слово и не могла прогнать. Оно возвращалось с каждым шагом, и чем ближе я подходила, тем отчётливее делалось: вот, пришла, наконец-то пришла, чего же ты так долго.

Это было чудовищно.

Я покосилась на Игната, у которого от напряжения ходили желваки, на Юсупова с кровью на подбородке, и склонила голову. Схватилась пальцами за виски, сморщилась и пошла медленнее, как шли они.

Пусть думают, что мне тоже больно.

Князь Юсупов остановился у пролома и обернулся. Я увидела вблизи его серое лицо с тёмными подтёками под носом. За одну ночь он постарел лет на десять.

— Внутрь заходить не станем, — сказал он. — Щиты я поставлю снаружи, кольцом, и замкну на самих стенах.

Я кивнула. Князь немного повозился с запонкой, затем задрал рукав, обнажив запястье, и протянул мне руку.

— Мне понадобится ваша помощь, Александра Николаевна.

Сглотнув, я не пошевелилась. Юсупов ведь не знал, что позавчера ночью через меня хлынуло столько силы, что Оболенского унесло к дальней стене, как щепку. Что я боюсь собственных рук.

— Александра Николаевна... — мягко поторопил Дмитрий Павлович.

Я глубоко вдохнула морозный воздух, который здесь отчего-то был не морозным, а тёплым, и положила ладонь на его запястье. Кожа у него была холодная, а под моими пальцами часто билась жилка.

Боже, подумала я, только бы нам не захлебнуться.

Едва мои пальцы легли ему на запястье, Юсупов коротко охнул, будто его ударили под дых, и качнулся назад. Я схватила его второй рукой за локоть, испугавшись, что он упадёт.

Он не упал.

Он стоял, запрокинув голову, и дышал часто и глубоко. И на моих глазах его серое, восковое лицо порозовело. Запавшие глаза сделались ясными. Скулы тронул легкий румянец.

Он помолодел на те десять лет, которые потерял за ночь.

— Ох ты боже мой, — выдохнул Юсупов, мотнул головой и взялся за дело.

Я держала его за левое запястье, а правой рукой он работал. Я впервые видела, как он ставит свои известные на всю Империю щиты, и ничего не понимала. Сперва он повёл раскрытой ладонью от земли вверх, словно поднимал что-то из сугроба. Над снегом дрогнул воздух. Князь потянул, перехватил и повёл вправо. Следуя за его рукой, по обгорелым камням прошла дрожь.

Дойдя до угла, князь остановился и постоял, склонив голову набок. Поправил что-то у самой земли. Прижал ладонь к кладке и подержал.

Потом пошёл дальше.

Мы обходили собор кругом, и я шла с Юсуповым, не отнимая руки от его запястья. Поток шел через меня ровно, не рвал и не распирал, как в ту ночь. Я даже ничего не делала: просто не мешала ему течь.

С князем мы замкнули круг там же, где начали, у пролома. Юсупов свёл ладони, и воздух дрогнул в последний раз. Князь высвободил запястье, я растёрла пальцы и подняла глаза на собор.

Собор стоял.

Он был всё тот же: чёрные обгорелые стены, провалившийся купол, битый камень. Ничего не переменилось. Во рту стало горько. Столько крови, и всё напрасно. Я уже собралась спросить, что пошло не так, и обернулась. За нашими спинами Игнат и те незнакомцы, что пришли с Юсуповым и ни с кем не говорили, смотрели прямо перед собой — туда, где возвышались стены собора — и часто, удивленно моргали. Поворачивали головы, обводя взглядом поля, и их взгляды не задерживались на том месте, где я видела собор.

Словно там было пустое поле...

Потом Игнат шагнул вперед и резко остановился, словно наткнулся на стену.

И я поняла, что никто из них не видел собор.

Я отвернулась и поспешно шагнула в сторону. Спиной я чувствовала внимательный взгляд Юсупова. На собор я старалась не смотреть, чтобы себя не выдать. Боялась, что не удержу равнодушное лицо. Потому смотрела я себе под ноги.

Князь постоял ещё немного и подержал ладонь в воздухе, словно проверял что-то.

— Ну вот, — сказал тихо. — Ну вот и всё.

К дому Аграфены Тихоновны мы вернулись ещё засветло. Всеволод как раз проснулся. Придерживая за затылок, доктор поил его из кружки.

Я вымыла руки и подошла.

В глазах у Всеволода стояла тысяча вопросов: и про Оболенского, и про то, что я сотворила, и про то, где я была полдня, и почему вернулась вместе с Юсуповым.

Мне и самой не терпелось остаться с ним вдвоём. События перестали помещаться у меня в голове. Их набралось столько, что они наползали одно на другое, и я боялась, что начну путаться и забывать. Мне надо было всё это рассказать, а рассказать я могла только ему.

Но нас окружали люди, и я молчала.

Хирург отнял кружку, вытер мужу подбородок и откинул простыню, чтобы осмотреть рану. Здешний доктор подавал ему то одно, то другое.

— Ну что же, — произнес хирург, выпрямившись. — Недурно. Совсем недурно. Края не разошлись, гноя нет. Живот мягкий, жара второй день не поднимается.

Он поглядел на Всеволода сверху.

— Стало быть, кишку вам, князь, не задело. Родились вы в сорочке, вот что я вам скажу.

Всеволод шевельнул губами.

— Благодарю.

— Ну, это уж вы матушку благодарите, — доктор хмыкнул. — Нечего вам на столе лежать, вот что я скажу. Постелите князю на лавке потолще. И подушек побольше.

Аграфена Тихоновна засуетилась.

Переносили Всеволода со стола в восемь рук. Он весь напрягся — я видела, как вздулись жилы на шее, как он стиснул зубы, — и коротко, сквозь них, застонал. Когда его опустили на лавку, он был белый и мокрый. Дышал тяжело, словно пробежал версту.

Я села рядом с ним на табурет. Муж едва выдержал, как его несли четыре шага, а нам еще добираться до Пскова, а от Пскова до Петрограда ночь в поезде. Юсупов сказал, чтобы мы не задерживались и выезжали, как только он сможет стоять.

Стоять.

Он и сесть пока не может.

Когда же мы отсюда уедем? Через неделю? Через две? В Петрограде Слава и Собрание, туда же Юсупов отвезет Оболенского. Где-то там скрывается Глеб.

И Император в своей городской резиденции...

Я вспомнила, как утром князь помолодел за одну минуту, пока я держала его за руку. И как свободно шел сквозь меня поток, не причинив никому из нас вреда.

Я наклонилась к самому уху мужа.

— Всеволод, — шепнула я. — Давай попробуем.

Он приоткрыл глаза.

— Что?

— Возьми у меня силу. — Я сжала его ладонь. — Может, тебе станет легче.

Он едва-едва качнул подбородком.

— Саша... это не так работает... сама знаешь...

— Я уже не знаю, как оно работает, — пробормотала я. — Утром я усилила князя, и он после этого выглядел намного лучше, чем до того.

Всеволод вдруг нахмурился.

— Ты усиливала князя? — выговорил неожиданно твердо, ни разу не запнувшись.

— Да, я...

— Саша. — Он попытался приподняться на локте и не смог. — А приказ Государя? Ты забыла, что он тебе приказывал?

Меня обожгло кипятком. Жар прошел от макушки вниз, до самых пяток, и я даже задохнулась и вцепилась в край лавки, чтобы не качнуться.

Я нарушила прямой приказ Государя и не получила за это ничего.

Клятва молчала. Присяга молчала.

— Саша.

Я вздрогнула и посмотрела на него.

— Расскажи мне всё. Немедля.

Я сглотнула.

— Ты ещё слаб, — выговорила я кое-как. — Тебе нельзя волноваться, доктор...

Его пальцы слабо сжались на моей ладони.

— Расскажи, — повторил он тише. — Довольно тебе носить это одной.