Глава 80

Как выяснилось, характер у раненого Всеволода был несносный.

Хирурга он выслушал внимательно и со всем согласился. А после, кажется, рассудил, что предписания беречься, спать и молчать относятся к кому-то другому. Едва хирург отошел от стола, Всеволод повернулся ко мне и прохрипел:

— Оболенский?..

— Арестован, — ответила я коротко, промолчав о своей роли. — Дмитрий Павлович здесь, так что Оболенский под надежной охраной.

Всеволод чуть кивнул и уставился в низкий потолок горницы.

— Ты... ранена?.. — спросил он немного погодя, и я поняла, что все время, пока молчал, он набирался сил.

— Нет.

Он закрыл глаза, и по лицу его разлилось облегчение. Плечи под простынёй опустились.

— Хорошо, — выдохнул он.

А потом, помолчав:

— Пить. Саша, пить хочется.

Я взяла со стола кружку и тряпицу.

— Тебе нельзя пока пить. Ни капли. Доктор запретил. Вот, я тебе губы промокну.

Губы у него были серые и потрескавшиеся, и я вела по ним осторожно. Всеволод приоткрыл рот и потянулся за тряпицей, и мне пришлось отвести руку.

— Не надо. Нельзя, слышишь?

— Совсем?

— Совсем. Потерпи.

Я промокнула ещё раз и подумала, что никогда прежде не видела, как он чего-нибудь просит. Поставив на место кружку, я отвела ему со лба слипшиеся от пота волосы. Провела по виску, по скуле и прошлась пальцем по брови. Лицо у него заросло колючей черной щетиной.

Всеволод открыл глаза и посмотрел на меня. Он больше ничего не говорил, потому что говорить ему было тяжело. Я сидела, гладила его по голове и не могла отвести взгляда, и мне всё казалось, что если я моргну, то он снова закроет глаза и не откроет.

Он жив. Час назад он лежал восковой, и я считала его пульс и боялась, а теперь он глядел на меня, и глаза у него были совершенно такие же, как всегда.

Усталые. Тёмные. Внимательные.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Он смежил веки, а как я отстранилась — открыл снова.

Через несколько минут в горницу вошёл Игнат. У порога он помедлил, словно не решался пройти дальше, и я увидела, как у него дёрнулось горло. Он сглотнул и ничего не сказал. Потом обогнул стол и встал так, чтобы Всеволод его видел.

— Ну ты и напугал нас, Всеволод Кириллович.

Голос у него сел.

Всеволод обернулся к другу и медленно моргнул. Игнат постоял ещё немного, кивнул сам себе и вышел, не сказав больше ни слова.

Спустя ещё четверть часа пришёл Юсупов. Через порог он переступил без колебаний, но лицо у него дрогнуло так же, как дёрнулся кадык Игната. Уже через мгновение князь с собой совладал. Он долго молчал, словно примериваясь, а после сказал:

— Оболенского увезут нынче ночью. Я повесил на него те же щиты, которыми оградил тот вечер десять лет назад. Он не сбежит теперь... Впрочем, после того, что сотворила с ним твоя княгиня, я сомневаюсь, что он очнется в ближайшее время...

— Что сотворила? — нахмурился Всеволод и даже подался вперед, рукой шевельнул, словно хотел сесть.

Я надавила ему на плечо, удерживая, и тогда вмешался хирург. Он не покидал горницу, сидел поодаль и молчал, а сейчас шагнул к столу и встал между Всеволодом и князем.

— Никаких разговоров о деле, — сказал строго и с осуждением посмотрел на Юсупова.

Тот поднял бровь.

— Прошу прощения?

— И до утра — никаких, ваше сиятельство. — Доктор был непреклонен.

— Молодой человек...

— Нет. Пока я за него отвечаю, решаю тоже я. Покинете Псков — и бога ради, разговаривайте сколько душе угодно. Нынче же Всеволоду Кирилловичу велено отдыхать и молчать.

Стало тихо.

Юсупов окинул хирурга долгим взглядом, и я приготовилась к вспышке гнева, а князь кивнул.

— Ваша правда, — сказал он и вышел.

Доктор еще немного постоял, строгий и сердитый, затем выразительно посмотрел на Всеволода, напомнил свои предписания и снова ушел в свой угол. Мой муж не выждал и минуты.

— Что... сотворила... с Оболенским, Саша?.. — спросил он пусть хрипло, но внятно.

— Утром расскажу, — ответила я глухим голосом.

Проснулась я в своей комнате под крышей. Села, сонно моргая, и не сразу сообразила, где нахожусь. На мне было платье, в котором я сидела в горнице, даже башмаки с меня не сняли, только укрыли покрывалом до пояса.

За окном серел день.

Я очень хорошо помнила, как до полуночи сидела у стола и смотрела, как Всеволод спит, а дальше не помнила ничего.

Я спустила ноги на пол и хотела уже идти вниз, когда в дверь поскреблись. Вошла Аграфена Тихоновна с кувшином.

— Проснулись, ласточка? — Она поставила кувшин и таз на сундук. — Я вам тёпленькой воды принесла, умыться.

— Как я тут оказалась?

— А вас принесли, — просто сказала хозяйка. — Вы уснули да чуть не съехали на пол. Тот сердитый, который всё папиросы смолит, вас подхватил и наверх снёс.

Сердитый с папиросами — это Игнат.

— Аграфена Тихоновна, — я поднялась. — А муж мой как?

— Всё с ним ладно, ласточка. — Она махнула рукой. — Дохтор, который строгий, ему воды дал чуть. И ничего, обошлось.

Я села обратно на постель. В глазах защипало, и пришлось переждать.

— Спасибо, — сказала я сдавленно. — За воду.

И за всё.

Хозяйка кивнула, ещё постояла, словно хотела что-то прибавить, но не прибавила и вышла. Я же подошла к кувшину, плеснула воды и тщательно умылась. Расчесала волосы, заплела в косу, сменила платье и спустилась.

Всеволод спал на столе, все такой же бледный, но в горнице больше не пахло кровью и смертью. Теперь здесь пахло деревом и печным дымом. Я подошла к мужу, потрогала лоб — прохладный и влажноватый. Веки у него дрогнули, словно он вот-вот проснется, но он лишь вздохнул тяжело и снова опустил плечи. Кажется, ему снился сон. Я надеялась, что хороший.

Уловив запах хлеба, я с удивлением я поняла, что голодна. Я прошла в закуток у печи, где Аграфена Тихоновна оставила мне поесть. На лавке стояла миска с кашей и кусок каравая. Ела я торопливо, обжигаясь, как ел когда-то Слава в первые дни дома.

Здесь меня и нашёл Юсупов.

— Оденьтесь потеплее, Александра Николаевна, — сказал он, когда я отложила ложку. — Нам с вами нужно к собору.

— А мне для чего?

— Вы мне поможете его закрыть. Вчера один я не справился, — ответил он просто, и я моргнула, осмысляя услышанное.

— Что значит — закрыть?

— Окружить моими щитами, — он чуть повел плечом и поморщился.

Выглядел князь даже хуже, чем раненый Всеволод. Сперва я не заметила, а теперь присмотрелась к нему повнимательнее.

— Городок этот переселят. Людям выплатят деньги. Это место мы закроем навсегда.

Переселить целый город?.. Ради того, чтобы вокруг обгорелых стен не осталось ни единой живой души.

Значит, я была права.

Этот собор — узел. Это место — узел.

Потому не жаль ни людей, ни денег, ни хлопот.

Стоило только подумать, как я тотчас вскинула к шее руки, потому что память тела была сильнее разума, и приготовилась, что горло сдавит, и я задохнусь. Но ничего не было. Дышала я свободно, и клятва никак меня не наказала. Она молчала, и я покрутила мысль про узел и собор еще раз. И еще. Пока не убедилась, что расплаты за нее не будет.

Это оказалось еще страшнее боли, которой я ждала. Меня прошиб холодный пот, и я подняла на Юсупова глаза.

— Дмитрий Павлович... а это место... оно одно такое?..

Князь кивнул.

— Идемте, Александра Николаевна. Мы должны управиться к вечеру. Дела в Петрограде еще не окончены, ночью у меня уже поезд. И вы тоже не задерживайтесь, как только Всеволод сможет стоять, придется вам уехать.

Возвращаться к собору я не хотела отчаянно. Так же отчаянно, как накануне хотела накричать на князя Юсупова и прогнать его из горницы. Пришлось вновь спросить себя: что сделал бы Всеволод?..

Ответ был очевиден, и потому я поднялась в нашу комнатку, надела поверх платья теплый свитер и спустилась в сени.

К собору мы отправились большой группой. Впереди шли люди князя, которых я прежде не видела ни разу. Двое немолодых, один совсем старик. Они шагали молча, и никто из них ни разу не обернулся.

Чем ближе мы подходили к собору, тем сильнее меня била дрожь. Я знала, что еще не раз увижу ту ночь в кошмарных снах. Оболенского, окутанного свечением. Револьвер в своих руках. То, как я выстрелила в человека, и то, как ударила его после. Руки начало колоть, словно поток силы уже пронзил мое тело насквозь. Я шла и боялась. Клятва, связывавшая меня с Императором, вдруг перестала отзываться. Два дня назад я столкнулась с источником невиданной силы, и в отличие от князей Оболенских не хотела к нему возвращаться, пожалуй, никогда. Я ни разу не ставила Покров с той ночи, а теперь не могла даже попытаться, потому что мне было страшно. И я не знала, что случится, когда князь Юсупов попросит меня усилить его магию.

К собору я шла, как на казнь. Глядела себе под ноги, а рядом со мной шагал Игнат.

— Провожу вас, — сказал он еще у дома Аграфены Тихоновны. И добавил, натолкнувшись на мой недоуменный взгляд. — Князь Юсупов еще вчера со всех нас взял клятвы.

— Со всех?

— С каждого. И с доктора, и с хозяйки.

Когда впереди показались обугленные стены собора, я споткнулась и чуть не упала. Игнат подхватил меня под локоть и покачал головой.

— Неправильно это, — буркнул себе под нос. — Неправильно, что вас заставляют.

— Зато покончим сейчас с этим раз и навсегда, — я попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Потому что и сама не верила тому, что сказала.