Глава 79

День тянулся бесконечно. Я сидела на своём стуле и считала.

Каждые полчаса я брала запястье мужа, находила жилку и считала. Потом записывала на бумажке число и время. Между этими получасами я обтирала ему губы. Они у него сохли и трескались, и я макала тряпицу в кружку, отжимала и вела по ним, а после сидела и глядела, как он глотает воздух. Пить ему было нельзя. Я всякий раз боялась, что он очнётся и попросит, и мне придётся отказать.

Он не очнулся.

Аграфена Тихоновна приносила снег в миске, и мы меняли холод на животе. Пётр Ильич подходил каждый час с термометром. Хирург спал два часа на лавке в углу, укрывшись шубой, потом встал, посмотрел сам и лёг снова.

К вечеру ничего не переменилось. И от этого мне было не легче, а отчего-то страшнее.

Стемнело рано, как и всегда зимой. Но в горнице горело столько ламп и свечей, что я не заметила, как за окном наступили сумерки.

В шестом часу под окна подъехали сани. Я пропустила мимо ушей, потому что за день их прикатило уже с десяток. Но в сенях вдруг стало очень тихо, а после я услышала, как кто-то отрывисто отдаёт распоряжения.

Дверь отворилась, и в горницу прямо в шубе вошел Дмитрий Павлович. Поглядев на Всеволода, он смял шапку, которую держал в руке. С минуту он постоял молча, ни о чем не спрашивая, и повернулся ко мне.

— Александра Николаевна, надобно поговорить.

— Я не уйду от мужа.

— Со Всеволодом побудет Игнат Иванович. А поговорить нам надобно нынче же. Дело государственное и отлагательств не терпит.

Впервые за несколько часов я отвела взгляд от Всеволода и посмотрела на Юсупова. И очень долго смотрела ему прямо в глаза, не отворачиваясь и не смущаясь. Внутри все кипело, и я кусала щеку, чтобы не наговорить лишнего, потому что слова уже были готовы сорваться с языка.

Мне хотелось сказать ему, что дело государственное лежит рядом со мной, с дырой в животе, потому что нас послали сюда вдвоём. Что Юсупов долгие годы недоговаривал, и вот чем это обернулось. А больше всего мне хотелось пожелать ему катиться хоть к лешему, хоть в преисподнюю, главное — подальше отсюда.

Я набрала воздуха и медленно выдохнула, прикрыв глаза.

Всеволод так бы не поступил.

— Хорошо, — сказала я. — Идёмте.

Я тронула мужа за запястье, поднялась и вышла за Юсуповым в сени. Накинув шубу, ступила за ним на крыльцо. Мороз стоял такой же крепкий, как накануне. Небо расчистилось, и над двором висели звёзды. От моего дыхания шёл густой пар.

Двор было не узнать.

За день он набился людьми и лошадьми так, что стало не пройти. У ворот стояли одни сани, за ними вторые, третьи, и распрягать их, видно, было уже некуда; лошадей отвели к забору и накрыли попонами. Ещё двое саней стояли прямо в воротах и загораживали выезд.

По двору ходили незнакомые люди. Кто-то курил у поленницы. У калитки стояли часовые. За забором, на улице, тоже ходили.

Ещё вчера в этом доме мы были одни, а сегодня в него съехалась половина губернии.

С трудом я подавила усмешку и повернулась к Юсупову. Я не знала, с чего начать. И не знала, что ему вообще известно.

Может, он знал про собор всё с самого начала и молчал, потому что был связан клятвой. А может, не знал ничего, и знал один только Государь, а Юсупову было велено искать беглого мальчишку.

По лицу его я не понимала ничего. Я никогда не понимала по его лицу.

Оттого я решила рассказать, как было. Про собор и источник силы с плетением, похожим на плетение Императора. Про ловушки и морок вокруг, и как по-разному магия воздействует на Всеволода и Игната. И дальше совсем коротко, как мы выманивали Оболенского, и что было в трактире и потом, когда я за ним погналась.

Пока говорила, я оборачивалась через каждые несколько слов и смотрела на окно горницы, где на столе лежал мой муж. Окно светилось жёлтым, и по занавеске иногда проходила тень: кто-то двигался внутри.

Пока тень двигалась спокойно, значит, ничего не переменилось. Я ловила себя на этом и снова оборачивалась к Юсупову.

Уже под самый конец я прибавила про Оболенских, потому что не могла смолчать:

— Никакие они не сильные маги, Дмитрий Павлович. Ни отец, ни сыновья. Они попросту напитывались здесь силой. Потому, верно, князь Андрей и сдюжил выбросить сына во временную петлю, а у Михаила получалось вольготно перемещаться из одной точки в другую.

Поежившись, я поплотнее запахнула шубу.

— Вот и всё их могущество.

Горло за весь наш разговор у меня ни разу не сдавило. Невольно я прислушивалась к себе, опасаясь знакомого удушья. В Пскове меня скрутило от одной мысли, которую я даже не успела досказать до конца.

Но сегодня клятва молчала. Будто ей всё это было безразлично.

Я не понимала отчего. И тут же решила, что размышлять об этом буду после. Есть вещи поважнее клятв.

— Дмитрий Павлович, — впервые в моем голосе прозвучал искренний интерес. — А Слава? Как он?

— Цел, — отозвался князь. — В моём доме, под щитами. Мне докладывали, что взял из библиотеки книги по черчению и вырезает модели из бумаги.

Волна горячего облегчения обдала меня с ног до головы, и на мгновение мороз отступил. Новости о Славе были как глоток свежего воздуха: где-то есть нормальная, будничная жизнь, и мой брат увлечен полюбившимся ему занятием. На глазах навернулись вдруг слезы, которые я мгновенно смахнула.

— Вы не говорили ему про Всеволода Кирилловича?

— Конечно, нет.

Выдохнув, я отвернулась и вновь посмотрела на жёлтое окно. Тень в горнице двигалась спокойно. Я немного переждала, потому что следующий мой вопрос был не из приятных.

— А княжич Черкасов? Его удалось арестовать?

Юсупов помрачнел.

— Об этом, Александра Николаевна, мы с вами поговорим после, — сказал он.

Я не захотела настаивать. Подумала, что и вправду лучше после. Когда Всеволод очнётся. Когда я расскажу мужу всё, что услышала в том соборе: и про измену, которая вовсе не была бунтом, и про то, за что на самом деле пришли к Андрею Оболенскому.

А пока и так мне было понятно, что Глеба не тронули. Или не смогли, или Государь не дозволил.

— Он же не сбежал? — уточнила я.

Князь коротко мотнул головой.

И на том спасибо. Заговорил Юсупов уже о другом.

— Даст бог, Всеволод придёт в себя, и вы вскоре уедете. Сперва в Псков, а после и в Петроград.

Голос звучал буднично, но звучала в нем одна нота, заставившая меня повернуться к нему и посмотреть в глаза.

— А вы?

— А я останусь.

Он помолчал и прибавил, криво усмехнувшись:

— Прибираться.

Невольно я посмотрела в сторону, где был собор. Отсюда его, разумеется, не было видно, и всё же я знала, где он стоит. Знала точно, будто в ту сторону поворачивалась стрелка внутри меня.

— Вы ведь не сможете его уничтожить, — сказала я тихо.

— Не смогу, — согласился Юсупов без раздумий. — Такое не уничтожается, Александра Николаевна.

Он поглядел туда же, куда и я.

— Но я сделаю так, что к нему больше никто и никогда не подойдёт.

Я хотела спросить, как именно, и не спросила. Мне не хотелось знать.

Всё это время собор берегло одно. Не морок даже и не ловушки в поле. И не мужицкие россказни про нехорошее место, куда не пускают детей.

Его берегло то, что о нём никто не знал.

Двести лет, а может, и больше, он простоял посреди этой глуши, никому не нужный. Мимо него ездили. Рядом с ним жил городок.

Потом узнал Андрей Оболенский. После него Михаил. Теперь вот и мы.

Я стала считать и сбилась. Всеволод, Игнат, я, офицеры, что прибыли с нами. Уже десять человек, и это очень много для тайны.

Сегодня знают десять. Через неделю — сотня. И многие захотят прикоснуться и испытать эту силу на себе.

Так уж мы устроены. Скажи человеку, что есть колодец, из которого можно черпать без дна, и он пойдёт к этому колодцу, чего бы ему это ни стоило. Пойдёт, даже зная, что оттуда не возвращаются.

Надеюсь, у Юсупова получится прибраться по-настоящему.

Вскоре я вернулась в сени, стянула шубу, вымыла руки и прошла в горницу. Игнат поднялся мне навстречу, показал бумажку с записями, и я села на свой стул. Взяла руку Всеволода и прижалась к ней щекой. Незаметно навалилась усталость. Я опустила голову на край стола, не выпуская ладони мужа, и подумала, что закрою глаза на одну минуту.

Только на минуту.

А проснулась оттого, что мне было щекотно.

Что-то шевелилось у меня под щекой. Легонько, едва-едва, будто кто-то водил по коже пёрышком. Я не сразу поняла. Я лежала, не открывая глаз, и соображала, что это такое, пока до меня не дошло.

Пальцы.

Всеволод шевелил пальцами.

Я вскочила, и стул подо мной поехал и с грохотом свалился. Муж глядел на меня. Глаза у него были мутные и усталые, но смотрел он прямо, не сквозь меня.

— Всеволод, — просипела я и не узнала собственный голос.

Он моргнул. Медленно, будто это стоило ему труда. Веки опустились и поднялись.

И я расплакалась.

За моей спиной побежали за хирургом. Загремела отодвинутая лавка. Аграфена Тихоновна запричитала и зашуршала юбками. Кто-то сунулся ко мне, но его отдёрнули.

Я ничего этого не замечала.

Губы у Всеволода шевельнулись. Я тотчас наклонилась, подставив ухо к самому его рту, и услышала:

— Саша...