Глава 78

В избе Аграфены Тихоновны было жарко натоплено и очень светло.

Стол, за которым мы позавчера пили чай, вытащили на середину горницы и застелили чистой холстиной. Поверх неё лежала клеёнка, а уж на клеёнке — мой муж. Окровавленную, грязную одежду — тулуп, свитер, рубаху, брюки — с него срезали и бросили кучей в углу. Всеволода прикрыли простынёй по пояс, а живот оставили открытым. Поверх раны лежал толстый слой марли, и на ней уже проступили бурые пятна.

Кровь была повсюду. На клеёнке и на полу. Красные тряпки горкой лежали в тазу. Вокруг стола горели все лампы, какие нашлись в доме, и в этом свете лицо мужа казалось совсем белым.

Он был без сознания. Но грудь вздымалась, и я, замерев, смотрела на это тихое, едва заметное движение как на чудо.

Рядом со Всеволодом стоял местный доктор и считал пульс, приложив пальцы к его шее. Поодаль переминались двое наших, и вид у них был как у школьников, которых поставили в угол. Аграфена Тихоновна носила от печи горячую воду и подливала в тазы.

Я переступила порог, поглядела на стол и пошатнулась. Пришлось упереться затылком в стену, чтобы удержаться на ногах, и чуть постоять так, пока горница не перестала качаться перед глазами.

Потом я шагнула к мужу.

— Сударыня, вы кто? — доктор поглядел на меня, вскинув брови.

— Его жена, — надтреснутым голосом отозвалась я.

С той минуты, как вошла, я смотрела только на Всеволода, словно боялась, что стоит отвернуться, и он перестанет дышать.

— Ваше сиятельство! — удивленно воскликнул доктор и замолчал.

В мужских штанах, промокших по колено, в грязном, порванном свитере меньше всего я была похожа на княгиню.

Доктор кашлянул, справился с собой и твердо сказал:

— Ваше сиятельство, я вас к мужу никак не могу пустить. Извольте прежде переодеться. Всё… — он замялся, подыскивая слово, затем широко повел рукой, — все это — долой. И руки вымыть непременно. Дважды и с мылом.

— Доктор... — я перевела дух. — Простите. Как вас по батюшке?

— Пётр Ильич, — он чуть склонил голову.

— Пётр Ильич. — Я вцепилась пальцами в косяк. — Скажите мне хотя бы, что с ним.

Он помолчал, вытирая руки о полотенце.

— Скажу вам как есть, ваше сиятельство. Обнадёживать не стану, врать тем более.

Он обернулся к столу.

— Пуля вошла вот тут, ниже рёбер, и вышла со спины. Это хорошо. Крупных сосудов, надо думать, не задело, иначе бы его светлость до утра не дожили, и мы бы с вами нынче не разговаривали. Крови его светлость потеряли много, оттого и без памяти.

— А что внутри?

— А что внутри, никому знать не дано, пока не вскроют, — сказал он просто. — Я, ваше сиятельство, уездный врач... Я такого отродясь не делал... Вот приедет хирург из Пскова, он и решит.

Я вцепилась в косяк крепче.

— Что решит?

— Резать или ждать. Ежели пуля прошла через кишку, там теперь всё изливается в брюхо. И тогда надо вскрывать, иначе начнётся заражение... А ежели кишка цела, то вскрывать — только его светлость губить.

Я кивнула и на деревянных ногах пошла наверх. В комнате под крышей я стянула с себя одежду Всеволода. Ещё вчера вечером я вертелась перед ним и сулила, что введу мужское платье в моду для дам, а он кашлял и прятал усмешку.

Вчера вечером.

Меньше суток назад.

Аграфена Тихоновна поднялась следом, принесла кувшин и таз, поставила на сундук и что-то сказала мне вполголоса. Кажется, что-то доброе. Она глядела на меня так, как глядят на больных детей, и губы у неё дрожали. Я кивнула. Что она сказала, я не разобрала ни слова.

В ушах у меня стояло другое.

Ежели пуля прошла через кишку, там теперь всё изливается в брюхо.

Я оделась, почти не разбирая, что на себя натягиваю. Пальцы не слушались, и я долго не могла справиться с крючками. Потом стала мыть руки и вымыла трижды с мылом, до самых локтей. И всякий раз мне казалось, что осталось, и я тёрла их, пока кожа не покраснела и не начала саднить.

Мне казалось, что это очень важно. Что если я вымою руки как следует, то от этого что-то переменится. Дверь из комнаты я толкнула плечом, а по лестнице спустилась боком, не тронув перил.

В горнице ничего не изменилось. Всеволод лежал так же, как я его оставила. Так же горели все лампы. Так же стоял над ним Пётр Ильич и так же переминались у стены наши.

Я подошла и встала у изголовья. Мне бесшумно придвинули стул, и я рухнула на него, потому что ноги больше не держали.

— Всеволод?.. — позвала я вопросительно и тихо.

Громко втянув носом воздух, Игнат спешно вышел в сени, хлопнув дверью горницы. Я посмотрела ему в спину и повернулась к мужу.

Меня попытались накормить.

Аграфена Тихоновна принесла кашу в миске и поставила у моего локтя, потом принесла чай, потом пирог. Я не притронулась. Не то чтобы я отказывалась — я просто не понимала, чего от меня хотят, и не могла сообразить, зачем мне есть.

Я сидела подле мужа и глядела на него.

Он лежал, запрокинув голову, и лицо у него было чужое. Всеволод никогда так не лежал. Он спал на боку и просыпался от малейшего шороха. А теперь он лежал навзничь и не просыпался, и только ресницы у него едва-едва подрагивали. Я следила за ними, не отрываясь.

Вокруг разговаривали.

Я слышала всё, что говорят, и ничего не разбирала. Когда Пётр Ильич ненадолго вышел, и хозяйка ушла за ним, ко мне подсел Игнат.

— Оболенский всё ещё не в себе, — сказал он вполголоса. — Ни на что не отзывается.

Я кивнула.

Мне было всё равно. Пусть бы он и вовсе помер там, в сенях или где его положили. Я думала об этом без гнева или злорадства.

— И телеграмма от Дмитрия Павловича пришла, — прибавил Игнат погодя. — Он сам выехал. Будет в Пскове, а оттуда сюда. Может статься, вместе с хирургом и приедет.

Он помолчал.

— Стало быть, они снялись сразу, как получили Всеволодов знак. Ещё вчера.

Я кивнула во второй раз.

И ни то, ни другое меня уже нисколько не занимало.

Я опустила голову, легла щекой на холодную клеёнку у руки Всеволода и вздохнула.

Ежели пуля прошла через кишку, там теперь всё изливается в брюхо.

Мысль эта никуда не уходила.

Если прошла — значит, к вечеру поднимается жар. Значит, есть риск заражения, и придется оперировать. А он обескровлен, и может не выдержать...

Я приподнялась, взяла его руку в обе свои и поцеловала прямо в разбитые костяшки. И попробовала поделиться с ним своей силой, пусть даже не знала, как. Я представила, что магия течёт через мои сомкнутые ладони к Всеволоду. Я тянулась к нему, как тянулась бы к Покрову, пока не заболели виски.

Ничего не изменилось.

Я могла держать его руку хоть сутки напролёт и не отдать ни капли, потому что он должен был очнуться и не взять сам.

А он не приходил в себя.

— Всеволод, — позвала я тихо.

Муж молчал.

— Я ведь дом на Урале так и не видела.

Я говорила негромко, себе под нос, сама не зная зачем. Просто так было легче, чем молчать.

— Надо бы нам съездить. Дмитрий Павлович, я думаю, отпустит нас ненадолго из столицы, он не изверг, — я подышала на его пальцы. — Хотя нет. Нынче не надо. Зима, что там смотреть по сугробам? Лучше весной поедем. Как яблони зацветут.

Голос у меня сел, и я откашлялась.

— Ты ведь про яблони рассказывал. Что их твой дед сажал и что их там целый сад. — Я прижала его ладонь к своей щеке. — Как же я их увижу, если ты мне не покажешь? Сама я туда не поеду, даже не думай.

Всеволод не отвечал.

— Так что ты постарайся, — попросила я. — Пожалуйста. Ради меня. Ради других мы уже с тобой постарались...

За спиной у меня коротко, сдавленно всхлипнули. И звук тут же оборвался: кто-то зажал себе рот. Я не стала оборачиваться, чтобы не видеть.

Я-то не плакала. Мне было нельзя.

Около обеда привезли хирурга из Пскова. Под окнами заскрипел снег, и кучер выругался на сугробы. Хлопнула калитка, в сенях затопали, и в горницу вошли разом человек шесть, принеся с собой запах мороза.

Юсупова среди них не было. Зато были четверо из псковского Присутствия. Игнат вышел им навстречу и заговорил отрывистым, резким голосом, каким обычно разговаривал Всеволод.

Они его послушались: двое вышли обратно во двор, один поднялся наверх, четвёртый остался у дверей.

Хирург оказался вовсе не почтенным стариком, а молодым мужчиной, лет тридцати пяти. С местным доктором он поздоровался кивком, по мне скользнул взглядом и промолчал. Велел принести больше света и начал мыть руки.

Я сидела на своём стуле у изголовья и решила, что не дам себя прогнать. Что бы мне ни сказали и как бы ни сказали, я не встану. Я приготовилась к спору, я даже придумала, что отвечу, но меня никто не тронул.

Псковский хирург подошёл, откинул простыню и снял марлю. Открылась рана, и глядеть на нее было тяжело. Я вцепилась в сиденье и не отвернулась. Он осмотрел рану спереди, велел перевернуть Всеволода на бок и осмотрел со спины. Потом стал щупать живот и прислушиваться к чему-то ладонью.

Пётр Ильич стоял рядом и негромко рассказывал, что уже было сделано.

Щупал он долго. Прошёлся ладонью по всему животу, надавливая то тут, то там. Часто замирал, будто прислушивался пальцами. Один раз надавил сильнее, и Всеволод, не приходя в себя, шевельнул бровями и коротко застонал. Я вцепилась в стул.

Потом хирург выпрямился, вытер руки и посчитал пульс.

— Когда стреляли? — спросил он, не глядя ни на кого.

— В одиннадцатом часу вечера, — отозвался Игнат от дверей.

— Стало быть, четырнадцатый час пошёл. — Он поглядел на Петра Ильича. — Что ели, что пили?

— Ничего. Я не дозволил.

— Это вы верно не дозволили.

Он ещё раз положил ладонь на живот, подержал и наконец отнял.

— Резать не стану, — решил он.

У меня остановилось сердце.

— Как — не станете?

Хирург обернулся и впервые посмотрел мне в лицо.

— А вот так, сударыня. Живот у него мягкий. И жара нет. Пульс, хоть и слабый, но ровный.

— Значит...

— Значит, похоже, что кишку не задело. Не поручусь. Никто не поручится. Но похоже.

Он стал закатывать обратно рукава.

— Я останусь до завтра и буду наблюдать.

Затем начал отдавать распоряжения: Всеволода не трогать и не двигать. Не поить, даже губ не мочить, только обтирать влажной тряпицей. Положить на живот холод. Считать пульс каждые полчаса.

— И глядеть в оба, — прибавил он. — Затвердеет живот — будите меня немедля, хоть среди ночи. Поднимется жар — то же самое. Пульс перевалит за сто двадцать — то же самое.

— Губы обтирать и пульс считать буду я, — сказала я.

Хирург прищурился.

— Собственно, сударыня, а вы кто?

Я вздохнула.

— Княгиня Александра Николаевна Демидова-Вяземская. — И кивнула на Всеволода: — А это мой супруг.

— Тоже князь?

— Тоже.

Хирург помолчал, будто размышлял, меняет ли это что-нибудь для дела, и рассудил, что не меняет.

— Ну хорошо. Обтирайте губы и считайте пульс сами. Часы есть?

— Нет, — растерялась я.

— Держите, — он вытащил из внутреннего кармана и протянул мне часы на цепочке.

Я взяла их, сжала в кулаке и подумала: сутки. Он сказал — до завтра.

Значит, сутки.