Глава 77

И не лопнет, поняла я. Не лопнет.

А раз так, то и стоять столбом мне незачем.

Я вскинула револьвер, как учил Всеволод, и выстрелила.

В тесноте собора грохнуло так, что заложило уши. Отдача рванула руки вверх и назад, и я едва не выпустила оружие. Где-то за спиной Оболенского брызнула каменная крошка.

Промахнулась. С трёх шагов.

Рука у меня всё-таки дрогнула.

Оболенский даже не пригнулся. Только моргнул, и по лицу его прошло короткое изумление, а следом такая злость, какой я в нём ещё не видела. Свет под кожей у него разом полыхнул ярче.

— Ах ты...

И он ударил в свой черёд. Сила, которую он на меня обрушил, вдавила в пол. Колени подломились, и я упала сперва на одно, потом на оба. Револьвер выскользнул из рук, и я уперлась ладонями в промёрзший камень.

Оболенский стоял надо мной, вытянув руки, и рычал сквозь стиснутые зубы. Лицо у него побагровело, на висках и на лбу вздулись толстые, тёмные вены. Из носа у него пошла кровь и капала с подбородка вперемешку с потом.

Он давил, давил, давил. Он был очень силен. И когда я уже лежала щекой на грязном, ледяном полу, то поняла, что должна отпустить себя. Как бы ни было страшно. Потому что сопротивлением я лишь делала хуже.

Палец за пальцем я разжала кулаки и перестала упираться. Раскинула в разные стороны руки и обмякла, прикрыв глаза. Я представила, как отпускаю Покров, и он проходит сквозь мою грудь, но не внутрь, как бывало обычно, а наружу. Я представила, что через меня течет этот белый, слепящий свет и вырывается вовне.

Стоило мне лечь грудью на камень, как свет и впрямь вспыхнул. Он поднялся из-под пола, вошёл в меня через ладони и колени, прошёл насквозь и выплеснулся наружу. Я почувствовала его всем телом.

Собор осветился весь, до последней трещины в кладке.

Я успела увидеть, как Оболенского отрывает от земли. Как его несёт спиной вперёд через весь зал. Как он ударяется о дальнюю стену.

Вспышка сомкнулась над моей головой, и я потеряла сознание.

Очнулась я от холода, который ощущала каждой клеточкой тела. Казалось, замерзли даже кости. Я лежала щекой на камне и не сразу поняла, где нахожусь и отчего у меня так гудит голова.

Потом вспомнила.

Внутри собора стало сумрачно и серо. Луна ушла, и небо в проеме купола чуть посветлело. Значит, пролежала я здесь довольно долго.

Я попробовала встать и не смогла. Меня повело набок, и пришлось опуститься на колени и переждать. Руки мелко, безостановочно тряслись. Со второго раза я поднялась на четвереньки и поползла.

Оболенский лежал у дальней стены, куда его отбросило. Я глядела на него и думала только об одном: убила или нет.

Не убила.

Грудь у него поднималась ровно, как у спящего. Свечения под кожей больше не было, и лицо в сером свете казалось совсем молодым. Глаза были приоткрыты.

Я склонилась над ним и отшатнулась. Из-под век виднелись одни белки. Осторожно я потрясла его за плечи, потом позвала, но Оболенский не отзывался и не шевелился.

Я вспомнила, как утром, которое сейчас казалось событием из прошлой жизни, Всеволод сказал, что мы не знаем, как на Оболенского подействует его же магия.

«Что, если он застынет сам, и мы не сумеем его разбудить?»…

Я закрыла лицо ладонями и посидела так немного. Выбора у меня не было. Он бы меня уничтожил. Я сделала единственное, что могла.

Я устроилась рядом с ним на холодном полу и попыталась сосредоточиться. Выходило плохо. Мысли расползались, и мне всё время хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть. Этого мне никак нельзя было делать.

Оболенский мог очнуться... Неизвестно, что с ним, и как скоро он придет в себя. Рисковать было нельзя. Оставить его лежать здесь я не могла. Но и забрать с собой — тоже.

Я расстегнула тулуп и вытащила ремень, которым подвязывала штаны. Они тотчас поползли вниз, и я, выругавшись, подобрала их и запахнула тулуп поплотнее. Потом перевернула Оболенского на бок, свела ему руки за спиной и стянула запястья. Узел вышел кривой, но крепкий.

Револьвер я отыскала не сразу: он отлетел под обугленную балку, и пришлось поползать по полу, прежде чем я подобрала его, сунула в карман тулупа и побрела к пролому в стене. Шла я кое-как, и меня шатало из стороны в сторону, как пьяную. Я хваталась за стены, пока могла, а как только вышла из собора, упала и долго сидела на снегу, пережидая. В голове немного прояснилось, и я снова поднялась на ноги.

Передо мной лежало серое, предрассветное поле. Снег ночью не шел, и я видела собственные следы, по которым и побрела к городку. Первые пятьдесят шагов были особенно невыносимы, но чем дальше я отходила, тем легче становилось.

Вскоре я заметила на горизонте движущееся темное пятно. Еще немного спустя разглядела в нем человека, который медленно и тяжело шел мне навстречу, пригнувшись, словно его сдувал сильный ветер. Когда я узнала в нем Игната, то замерла как вкопанная, а потом заспешила вперед, что было сил. Он споткнулся несколько раз и трижды чуть не упал. Лицо у него было серым, и под носом запеклась кровь.

Мы сошлись посреди поля, и Игнат схватил меня за плечи и держал, разглядывая. Так ничего и не сказав, притянул к себе и крепко обнял. Глубоко вдохнув, я уловила запах табака и пороха, которыми был пропитан его тулуп.

— Живая, — хрипло выговорил Игнат. — Живая. Ну слава богу.

И только после этого отстранил и оглядел ещё раз, быстро и цепко.

— А Оболенский?

— В соборе, — я мотнула головой и поморщилась. — Он жив, но не в сознании. Глаза закатаны, в себя не приходил. Не знаю, что с ним. Я его связала и оставила.

Игнат одобрительно кивнул.

— Остальные не дошли, — понизив голос, сказал он и поежился.

Я впервые видела, чтобы он о чем-то говорил с такой опаской.

— Меня это место не так берёт, как других.

Он говорил, а я стояла и всё не решалась спросить. Задать один-единственный вопрос было так страшно, что язык не шёл, и горло сводило от одной только мысли.

Игнат это понял. Или прочёл что-то на моём лице.

— Он жив, Александра Николаевна, — сказал тихо. — Жив.

И у меня во второй раз за эту ночь подломились ноги. Игнат успел подхватить меня под мышки, и я повисла у него на руках.

— Тише. Тише, ну. — Он заговорил торопливо, глотая слова, будто боялся, что я лишусь чувств прежде, чем он закончит. — При нём наши, я его одного не оставил. Местный доктор приехал сразу, он там, он с ним. За хирургом послали в Псков ещё до света, будет к полудню, а то и раньше. И от Дмитрия Павловича кто-нибудь да прибудет, вы же знаете, монету Всеволод сломал ещё вчера.

Я слушала и кивала, но не слышала. В голове звучали лишь два слова.

Жив. Он жив.

Значит, я ещё успею.

— Мне нужно к нему, — сказала я и шагнула в сторону городка.

Игнат перехватил меня за локоть.

— Стойте.

— Пустите.

— Александра Николаевна, стойте, — Игнат не отпустил, и я так же впервые услышала в его голосе мольбу. — Нельзя его там бросать. Оболенского.

— Так стерегите его! — воскликнула я, не понимая, отчего он все еще не пускает меня к Всеволоду.

— Один я с ним не справлюсь. А больше сюда никто не пройдёт, вы же знаете. Никто, кроме нас двоих.

Мне захотелось закричать. Городок был там. Всеволод был там. А мне надо было идти обратно.

— Далеко тащить не придётся, — прибавил Игнат. — Только за черту. Там его уже смогут взять другие.

Я прикрыла глаза.

— Хорошо, — сказала я. — Идёмте.

И мы пошли обратно. Дорога, которую я только что прошла, показалась вдвое длиннее. Мы шли молча, потому что говорить сил не было ни у него, ни у меня, и дважды садились в снег передохнуть.

У собора Игната согнуло. Он шёл, упираясь, носом у него снова пошла кровь, но он не остановился.

Оболенский лежал, где я его оставила. Дышал он по-прежнему ровно и глубоко, и глаза были все так же закатаны. Мы взяли его и поволокли. Он оказался страшно, невероятно тяжёлым, и останавливаться приходилось через каждый десяток шагов. Я все поглядывала на его лицо, ожидая, что веки дрогнут, и он посмотрит на меня. Но это так и не случилось.

Через пролом в стене мы вытянули его волоком, а дальше по снегу тащить стало легче.

У самой границы поля, где собор больше не давил, нас уже ждали. Человек шесть или семь: двое наших, остальные незнакомые. Неужели псковские?

Мысль проскользнула лениво, и я не стала за нее цепляться. Сил почти не было, а те, что оставались, я хотела потратить не на Оболенского. Его приняли из наших рук, связали заново, по рукам и ногам. Даже тулуп на него накинули...

Может, следовало выстрелить в него еще раз. В неподвижного я бы не промахнулась.

Отвернувшись от него, я посмотрела на Игната.

— Отвезите меня к мужу.