Глава 76

Я шла к собору.

Луна стояла высоко и светила в полную силу, и от снега шёл такой белый свет, что резало глаза. Поле лежало передо мной всё, до самой излучины, без единой тени, и спрятаться на нём было негде.

Ни ему, ни мне.

Было светло почти как днём. И так тихо, что я слышала своё дыхание и скрип снега под сапогами.

Ветра не было вовсе. От этого мороз брал крепче, и с каждым вдохом в горле саднило.

Я то и дело натыкалась на красные пятна. Они лежали через каждые полсотни шагов, а то и чаще, и чем дальше я уходила от города, тем крупнее они становились. Кровь. Много крови.

Значит, всё-таки достал его Всеволод. Достал своей рваной плетью, и я радовалась, что Оболенский ранен, что ему худо. А про мужа думать себе воспретила. Иначе не дошла бы.

Городок уже давно остался за спиной, но оттуда до сих пор доносились голоса. Мне вслед кричали и звали по имени. Кажется, кто-то бежал. Я не останавливалась и не оборачивалась.

Напрасно они идут, думала я с досадой. Что они сделают Оболенскому?.. Он поднимет руку, и они застынут посреди поля и будут стоять. Он пройдёт мимо них, как мимо пустого места. Они бессильны против него, все до единого.

В какой-то миг голоса смолкли и больше не повторялись.

Револьвер я по-прежнему сжимала в руке. Он был тяжёлый и холодный, и на морозе металл обжигал ладонь. Я шла и вспоминала, как Всеволод вкладывал мне в руку такой же и как объяснял, куда целиться. Не в голову и не в руку, а в грудь, в самое широкое место, потому что промахнуться мне будет очень легко.

Быстро же пригодилась недавняя наука.

Жив ли он ещё?

Нет. Не думать. Об этом нельзя думать, пока я не дойду.

Впереди за белым полем уже проступала чёрная громада. Я прошла еще с сотню шагов, когда поняла, что не чувствую ничего. Не было ни морока, ни тоски, ни желания повернуть назад. Ловушек в поле я тоже не разглядела. Их надо было уметь видеть, а меня этому не учили. Я прошла прямо по ним, и только раз оболочка вокруг меня коротко дрогнула, будто наткнулась на что-то.

А вот когда до собора осталось шагов пятьдесят, началось. Воздух сгустился, и почти сразу заломило виски. Изнутри словно обручем стянуло.

Я утёрла лицо и, отняв ладонь, увидела на ней кровь. Пошла из носа, как и рассказывал Всеволод. Я постояла немного, привыкая, и пошла дальше. Больно мне не было. Было именно тяжело, будто на голову давила ладонь и всё сильнее гнула к земле.

Стало быть, Покров держал и здесь.

Я вошла под рухнувшие своды собора и замерла. Внутри было даже светлее, чем снаружи. Луна стояла прямо над провалом купола и ложилась на пол белым столбом. В нем висела мелкая снежная пыль. Под ногами шелестели битый камень и обугленные щепки. По углам метель намела сугробы.

Я перехватила револьвер поудобнее и заставила себя дышать ровно. В первые мгновения я его не увидела, а потом все же рассмотрела.

Оболенский сидел у самой дальней стены, привалившись к кладке спиной и вытянув ноги. Голова была чуть запрокинута, глаза закрыты, а лицо такое спокойное, будто встретились мы с ним посреди светского вечера. Расслабленное, как у спящего.

И от него шёл ровный, тусклый свет. Шел изнутри, сквозь кожу.

Он открыл глаза.

— А-а, Александра Николаевна.

Голос прозвучал лениво, почти сонно.

— Вас, гляжу, собор тоже не берёт. Оно и верно. Чего вас брать, коли в вас магии нет ни капли, и вы только и умеете, что чужую усиливать.

Мне захотелось всадить ему пулю прямо в лоб.

Вопреки всему, чему учил Всеволод. Вопреки тому, что целить надо в грудь, потому что промахнуться легче лёгкого. Мне хотелось выстрелить именно в лоб, чтобы это спокойное лицо перестало быть спокойным.

— Как же вы мужа-то бросили? — продолжал он всё так же лениво.

Он не шевелился и не вставал. Просто сидел, привалившись к стене, и глядел на меня снизу вверх. И глаза у него тоже светились. Голубоватым светом, как и всё остальное.

— Знаете ли вы, Александра Николаевна, что такое измена Государю?

Я молчала.

— Вот это, — сказал Оболенский и повёл ладонью вдоль стены, не касаясь её. — Знать, откуда берётся сила. Мой отец нашёл собор лет двадцать пять назад. Случайно, вообразите себе. Вышел к реке и почуял. И приезжал сюда потом. Брал и уезжал. Вот за это к нему и пришли.

Я фыркнула, но вслух ничего не сказала. Потому что говорить было бесполезно.

Отец давно сделался для Оболенского святым. Не человеком, который что-то сделал и за что-то ответил, а мучеником, которого убили ни за что. И никто на свете не сумел бы его в этом разубедить.

Всеволод пробовал. Сказал ему правду в лицо, и что услышал? «Государев пёс».

— Вы, верно, и про себя так же мыслите, — бросила я насмешливо. — Что ничего дурного не делали. Просто приезжали, брали и уезжали.

Оболенский прищурился.

— Просто раз за разом возвращали меня в прошлое, — продолжала я. — Просто сумели сохранить мне память. Просто прыгали через столетия, чтобы отыскать тот ритуал и передать его Глебу.

Он оттолкнулся от стены лопатками и медленно поднялся, прижав ладонь к боку. Отнял её, поглядел и вытер о полу пальто. Замер на месте, не спеша подходить.

Я навела на него револьвер, и он, заметив, скривил губы.

— Что же вы, Александра Николаевна, — протянул он разочарованно. — А я только хотел сказать, что вы не глупы. Намерены меня пулей взять?

— Намерена, — процедила я сквозь зубы.

Запрокинув голову, он расхохотался. Смех полетел вниз и рассыпался гулким эхом под высокими сводами собора, и тут же оборвался: Оболенский скривился и снова прижал руку к боку.

— Я вам жизни давал, Александра Николаевна. Одну за другой. А вы меня этим попрекать изволите.

— Вы приезжали в эту глушь и черпали силу из места, которое вам не принадлежит. Вы всех обманывали, пока кругом полагали, что в роду Оболенских рождаются уникальные маги. Вы, ваш старший брат, ваш отец. А на деле вы эту силу крали. Вы — вор, Михаил.

Его перекосило. От прежнего спокойствия не осталось ничего.

— А вы неблагодарная дрянь, — ощерился Оболенский. — Любой бы на нашем месте пил! Слышите? Любой! Как любой бы гонялся за вами, чтобы вы усиливали его магию! И ваш драгоценный супруг тоже.

Он шагнул ко мне и остановился.

— Вам не дано этого понять. Вы пустая. В вас нет ничего своего. Вы только чужое умножать умеете. Вы даже вообразить не можете, каково это.

Он раскинул руки, будто хотел обнять весь этот выгоревший собор.

— Когда оно идёт по жилам и его больше, чем ты сам. Когда переполняет так, что тесно в собственном теле. Когда стоишь и знаешь, что можешь всё, что нет ничего, чего бы ты не мог, — ни расстояния, ни года, ни века. Хочешь — в прошлый вторник, хочешь — за триста лет назад. И никто тебя не догонит, не удержит и не найдёт.

Он дышал часто и глядел мимо меня, и в эту минуту был почти счастлив.

— Вот что это такое, Александра Николаевна.

Я дала ему договорить и только тогда спросила:

— Зачем же вам тогда я? Если вы такой всесильный.

Улыбка стекла с его лица в одно мгновение. Он замолчал и стоял так очень долго, и руки у него подрагивали. Он сжимал кулаки, а дрожь все не унималась.

— Затем, — выплюнул Оболенский, — что этого мало. Даже этого мало, чтобы пробить щиты Юсупова, будь он проклят вовеки веков. А я должен спасти отца. И смогу. С вами. Но только по доброй воле, уж сами знаете.

Я стояла и держала револьвер, и рука у меня начинала уставать. Покосившись на оружие, Оболенский криво усмехнулся.

— В этот раз я решил, что память вам не оставлю, — произнес он спокойно. — Довольно. От памяти вашей одна беда. Вы с ней хуже, чем без нее.

И вдруг склонил голову набок. Взгляд его переменился.

— И, пожалуй, сам вам встречусь. В день похорон вашего батюшки. И вы полюбите меня, Александра Николаевна, так же, как полюбили своего Всеволода Кирилловича. Только помнить об этом не будете.

Я не могла ни говорить, ни дышать.

— И хорошо, что вы сами сюда пришли, — прибавил он почти буднично. — Право, очень хорошо. Мне бы пришлось вас ловить, а это хлопотно. А тут — вот она вы, а вот она стена. Пока я здесь, я могу черпать без остановки. Сколько понадобится.

Как он меня убьёт? — подумала я так же холодно и ясно, как говорил Оболенский.

Придушит? Для этого надо подойти и взять за горло, а я не стану стоять смирно. Я успею выстрелить хоть раз. С трёх шагов даже я не промахнусь, если целить в грудь, в самое широкое место, как учил Всеволод.

Застрелит? Едва ли он взял с собой два револьвера...

Тогда как? И чем?

Ножом? Камнем? Голыми руками?

А потом я почувствовала давление и поняла, что ничего этого не понадобится. Оболенский собирался меня смять. Стереть в порошок, не сходя с места.

Покров задрожал, и тонкая невидимая оболочка прогнулась внутрь, к моей коже, и по ней пошла мелкая частая рябь. Я стиснула зубы, зажмурившись, пытаясь удержать Покров, и очень запоздало поняла, что держала его нынче не я.

Он держался сам. Сила поднималась из промерзшей земли, из-под черного пола под ногами и проходила через меня насквозь. Я не черпала. Я вообще ничего не брала себе. Я попросту не умела.

Вот отчего меня не залило, как Всеволода. Вот отчего у меня всего лишь пошла носом кровь и заломило виски, а его вывернуло. Он пытался вместить. А я пропускала.

И чувствуя, как чужая сила держит меня изнутри, я подумала совсем о другом.

О человеке в кресле и о нитях, что тянулись к нему отовсюду и от него ко всем.

Государь ведь тоже ничего не делал сам. Он не держал нити, он был узлом, в котором они сходились. Местом, где всё связывалось воедино.

А я была проводником. Руслом, по которому идёт вода.

Оболенский надавил сильнее. Покров прогнулся и не лопнул.

И не лопнет, поняла я. Не лопнет.