Глава 84

Во дворец сани въехали не с парадного подъезда. Кучер свернул в боковой проезд, потом ещё раз, под арку, и сани встали во внутреннем дворе у низкой двери, над которой горел один-единственный фонарь.

Флигель-адъютант сошёл первым и подал мне руку. Всеволод выбирался сам, придерживаясь за край саней. У него дрогнули губы, когда он выпрямился. Я взяла его под руку со здорового бока и больше не отпускала.

Внутри было тепло и очень тихо. Мы шли длинным коридором, и ковровая дорожка глушила шаги так, что я слышала только шорох собственного подола. У лестницы флигель-адъютант, шедший впереди, вдруг замедлил шаг. Он не обернулся и ничего не сказал, но пошёл по ступеням неспешно, словно сам был нездоров, и Всеволод поднимался следом, не отставая. Я подумала, что так ему было велено, и эта мысль не принесла облегчения.

Нам по пути почти никто не встречался. Я думала, что подле Государя днём и ночью толпятся главы родов, их наследники, министры, просители, что во дворце не протолкнуться, но увидела лишь нескольких лакеев, двух чиновников с папками и стражу.

Флигель-адъютант остановился у двустворчатой тёмной двери, ничем не отличавшейся от прочих, и дважды постучал. Ему ответили, и он отворил, доложил о нас и отступил в сторону.

Кабинет оказался невелик. Шторы были плотно задёрнуты, в камине плясал огонь. На большом столе лежали бумаги и горела лампа. Государь сидел за ним и что-то писал.

Он был один. Я ждала, что с ним будет князь Юсупов, и готовилась встретиться с ним.

Выходит, напрасно.

Государь отложил перо и поднял голову, и дверь за нашими спинами затворилась.

Всеволод поклонился и задержал дыхание, пока не выпрямился. Я опустилась в глубокий реверанс.

— Садитесь, — сказал Государь.

Он указал на кресла у стола, и я не сразу поняла, что это нам. У одного была высокая прямая спинка. Как раз для человека, которому нельзя и трудно сгибаться. Я шагнула ко второму и села, и Всеволод медленно опустился в своё.

Государь молча смотрел на нас обоих. Я подобралась, готовясь к чему угодно, а он отодвинул бумаги и негромким голосом заговорил сразу о деле.

— Александра Николаевна, я хочу, чтобы вы попытались вернуть Оболенского оттуда, куда вы его отправили.

— Ваше Величество, — начала я и откашлялась, сбившись. — Я не вполне понимаю, чем могу помочь...

— Княжич уже неделю в Петрограде. Все это время не приходит в себя. С ним работали лучшие менталисты, но втуне. Ваш дядя в том числе.

Император коротко кивнул Всеволоду.

Я чуть подалась вперед. Прежде никому не рассказывали, что не все Оболенские погибли той ночью. Говорить о Михаиле было строжайше запрещено, а теперь, выходит, Государь отменил свой же запрет?..

— Настал ваш черёд, Александра Николаевна.

— Конечно, Ваше Величество, — я торопливо кивнула, потому что Императору не отказывают. — Я лишь хотела сказать, что случившееся с княжичем Оболенским — трагичное стечение обстоятельств.

Он насмешливо вскинул бровь, и мне захотелось поёжиться. Я перетерпела и продолжила.

— Это вышло само. Я не знала, что так получится. Я и теперь не знаю, как это у меня вышло.

Здесь я сказала правду. И прозвучала она, конечно, жалко. Но если б меня попросили повторить, я бы не сумела объяснить даже, с чего начать.

— Я и не жду, что вы знаете, — Император пожал плечами. — Для начала вы его коснётесь.

Он взял со стола ручку, повертел в пальцах и положил обратно.

— А там поглядим.

Я не представляла, что случится, когда я его коснусь.

Только бы не нынче, взмолилась я про себя. Только бы дали хоть одну ночь. До утра. И тогда я попробую дотянуться до Покрова. Пойму, откликается ли он ещё, или после собора всё переменилось безвозвратно.

Я сглотнула и подняла глаза. Государь смотрел прямо на меня. Пристально, почти не моргая, и в этом взгляде не было ни гнева, ни ласки. Во рту у меня пересохло. Мне снова показалось, что он видит меня насквозь, до самого дна, и что всё, о чём я сейчас молилась, прочитано им прежде, чем я успела додумать.

— Но прежде того, — сказал он, — я хочу, чтобы вы в точности передали мне, что говорил вам Михаил, когда вы за ним погнались.

Он помолчал. Полено в камине треснуло, пламя взвилось, и по стене прокатился рыжий отсвет.

— Это было весьма безрассудно, княгиня.

Я почувствовала, как у меня загорелись щёки. Казалось, меня, взрослую замужнюю женщину, отчитали как дитя за разбитую чашку.

Уже в который раз за эти две недели я рассказала, что было в соборе. Передала слово в слово, как было велено. Ничего не смягчала, не пыталась обойти острые углы. Потому пришлось выговорить и про измену, и про то, как Михаил назвал меня пустой и неблагодарной дрянью, и про то, что любой на их месте пил бы. Про щиты Юсупова, которые он не смог пробить, даже напившись до краёв. И, наконец, про то, что в следующей жизни он не оставит мне памяти, и сам встретит меня у гроба отца, и я полюблю его так же, как полюбила Всеволода, и не буду об этом знать.

На этом месте голос у меня сел, но я договорила.

По лицу Императора я силилась, но не могла понять, новость для него хоть одно из моих слов или он знал всё это давно и теперь лишь сверял.

Несколько раз я косилась на Всеволода и всякий раз встречала его взгляд. Он смотрел не на Государя, как следовало бы, а на меня.

Я долго не могла решить, говорить ли про князя Юсупова, которого я усилила вопреки прямому приказу, но всё же рассудила, что не стоит.

Мне было страшно. Гораздо страшнее, чем в трактире под дулом револьвера, страшнее, чем в соборе на коленях. Потому что если хоть одна из моих догадок была верна, то там, у обгорелых стен, я прикоснулась к силе, природы которой не понимала. И даже сказать не могла, принадлежит ли она Государю — или это нечто большее, чем он сам.

— Собор служит только для отвода глаз, — произнёс Император. — Его сожгли двести пятьдесят лет назад. При моём предке, Михаиле Втором.

Я окаменела. Он заговорил об этом сам... Краем глаза я уловила, как в соседнем кресле шевельнулся Всеволод и сильнее опёрся на левый подлокотник, чтобы быть ближе ко мне.

Государь не стал ждать, пока мы опомнимся.

— Источнику там сотни лет, — продолжал он. — А может статься, и тысячи. Кто его находил прежде, мне неведомо. Андрей Оболенский был первым, о ком я узнал.

Мне малодушно захотелось, чтобы этого разговора не было. Я не хотела слышать. Не хотела знать. Я не понимала, зачем Государь рассказывает нам об источнике. В голову приходили догадки одна хуже другой.

Император вдруг хмыкнул, и я дёрнулась, потому что не ждала от него ничего подобного.

— Упреждая ваши сомнения, — сказал он, — я и сам думал порой, что то место надобно обнести стеной. Выставить охрану крепче, чем у этого дворца, и держать неподалёку полк.

Он помолчал, отвернувшись к камину. В отсветах пламени, из-за игры света и тени он казался старше, гораздо старше своих лет.

— Но не вы одни связаны клятвой. На мне лежит родовая... Оттого место оставили как есть.

Я впилась пальцами в кресло, затаив дыхание.

— Андрей Оболенский узнал о нём и ничем меня не удивил. Ему было мало черпать оттуда силу и слыть первым магом своего поколения. Как водится, он захотел всё, — он говорил ровным и усталым голосом, словно зачитывал давно составленное служебное донесение. — Оболенский научился уходить во времени на столетия назад. И долгие годы искал ту минуту, с которой всё началось. — Государь чуть помедлил. — Присяга молчала. Я ничего не чувствовал. Оттого и не вмешался раньше.

Он поджал губы и замолчал.

И лицо его вдруг, на один миг, сделалось живым. Настоящим лицом человека, а не куском камня, к которому я успела привыкнуть и за этот вечер, и за ту, первую нашу встречу. Под глазами у него проступили тени, у рта обозначилась складка, и я увидела то, чего никак не ждала увидеть у Государя.

Сожаление.

Продлилось это недолго. Император моргнул, и лицо его снова сделалось гладким и непроницаемым.

— Вместе с присвоением источника Андрей Оболенский стёр бы мой род с лица земли. И в самый последний миг я это всё же почувствовал... А может, так близко к решающему дню князь попросту утратил осторожность. Теперь уже неважно. Я отправил за ним Дмитрия Павловича и особистов. Оболенский сдаваться не пожелал и погубил почти всю свою семью.

Он помолчал.

— Младший княжич исчез.

Я услышала, как рядом со мной Всеволод медленно выдохнул. Я и сама чувствовала себя так, словно на меня рухнул дом. По рукам бегали мурашки. Вместе с голосом Императора я слышала и стук своего сердца, что отдавался в уши. Оно колотилось так, словно готовилось пробить грудную клетку.

— А теперь перейдём к тому, для чего я открыл вам эту тайну. И что с вами будет.