Глава 86

Из дворца мы вышли через те же боковые двери. Мороз к ночи окреп, и снег звонко скрипел под ногами. Всеволод подсадил меня в сани, медленно сел сам, придерживаясь за край, и, наклонившись к кучеру, что-то ему сказал. Что — я не расслышала. Кучер кивнул, и сани тронулись.

Я не спрашивала. Сидела, привалившись к мужу плечом, и глядела, как мимо плывут тёмные фасады и жёлтые окна, и пыталась осознать, что услышала нынче от Государя.

Ехали мы недолго. Сани свернули на набережную, прошли вдоль Мойки и встали у неприметной арки, за которой в глубине двора светилось несколько окон. Всеволод выбрался первым и подал мне руку.

— Нынче отужинаем здесь, — сказал он.

Я покосилась на него, потом на дверь и придержала готовый сорваться с языка вопрос.

Внутри было тепло и тихо. Нас встретили в передней, приняли шубы, и старый лакей повёл нас через залу. Вопреки моим ожиданиям, почти все столики оказались заняты. Разговоры за ними велись вполголоса, и публику не развлекал ни цыганский хор, ни певички, как обычно бывало в ресторациях.

К своему удивлению, я узнала нескольких гостей. Все они присутствовали на Собрании. А у дальней стены за накрытым на четверых столом я увидела человека, которого видела прежде лишь на портретах, и не сразу поверила глазам. Великий князь. И второй рядом с ним, помоложе.

Нас заметили. Одна за другой стали поворачиваться головы. Смолкли разговоры за ближними столами. Люди перешептывались, не отводя от нас взглядов.

Седой старик с орденом отодвинул стул и начал подниматься.

Всеволод чуть сильнее сжал мой локоть, кивнул лакею, и тот, будто только того и ждал, распахнул перед нами дверь в конце залы. Мы прошли в неё и оказались в маленьком отдельном кабинете с тёмными стенами, одним столом и двумя креслами. Портьера на окне была плотно задернута.

Всеволод опустился в кресло и, только когда сел, позволил себе выдохнуть. Расстегнул верхнюю пуговицу мундира и откинулся на спинку.

— Поговорим здесь. Не дома.

Я села напротив и кивнула.

В дверь постучали, и вошёл тот же лакей с карточкой. Всеволод даже не взглянул на неё.

— Мне бульон, — сказал он. — Прозрачный, без ничего. А княгине — паровую стерлядь. И после пломбир.

Лакей поклонился и вышел, бесшумно притворив дверь.

— Пломбир? Зима ведь...

— Ты его любишь, — ответил Всеволод.

Я улыбнулась мужу и вдруг поняла, что не знаю теперь, как с ним говорить. Он был связан присягой, а я — нет.

Я могла сказать что угодно. И ничего бы со мной не случилось. Но со Всеволодом все было иначе, и никто из нас не знал, где проходит черта. Где кончается то, что ему можно услышать, и начинается то, за что его скрутит прямо здесь.

Говорить надо было осторожно. Обходить острое.

С чего же начать? С того, что земли вокруг собора когда-то принадлежали моему роду?

Об этом, верно, можно.

А вот дальше? Мне ведь хотелось спросить, когда они перестали принадлежать Вяземским. По чьей воле? По чьей вине?

Я одёрнула себя. Нет. Об этом точно не стоило. Об этом Государь сам сказал «довольно».

Я подняла глаза на мужа. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня спокойно, будто давно понял, о чём я думаю, и ждал, пока я додумаю сама.

— Знаешь, — начала я и запнулась. — Когда я ходила к собору второй раз, с Юсуповым...

Всеволод чуть наклонил голову.

— Мне показалось, будто я дома. Там у всех шла носом кровь, а мне было тепло. И спокойно. Будто меня гладили по голове.

Вслух это прозвучало особенно глупо.

— Я тогда решила, что мне чудится от страха... выходит, ошиблась.

Всеволод долго молчал. Смотрел не на меня, а куда-то мимо, на стену, и подбирал слова.

— Выходит, — проговорил он медленно, — и от Оболенского вышел какой-то прок.

Я подняла брови.

— Может статься, после собора дар Вяземских перестанет угасать и проснется у Славы на малое совершеннолетие.

А ведь брат по-прежнему спрашивает, пробудится ли в нём дар, и делает вид, что ему всё равно.

— И наши дети его унаследуют, — прибавил Всеволод буднично.

Я опустила глаза и принялась разглаживать складку скатерти. Мы никогда прежде не говорили про детей, и от этих слов — наши дети — у меня загорелись щёки.

В дверь постучали, и лакей внёс поднос. Он расставил тарелки, снял крышки, и от бульона и стерляди повалил пар. Поклонился и вышел. Всеволод взял ложку, повертел её в пальцах и опустил в тарелку, но есть не стал. Я тоже не притронулась к рыбе.

— Ты сильно огорчился? — спросила я тихо, не уверенная, стоило ли вообще бередить открытую рану. — Что больше не будешь служить в Присутствии.

Всеволод поглядел в сторону и через силу кивнул.

— Сильно, — признался он глухо. — Я люблю свою службу, Саша. Я долгие годы делал то, что любил и умел хорошо. Лучше многих.

Я протянула руку через стол и накрыла его пальцы своими.

— Мне очень жаль, — выдохнула едва слышно, потому что голос подвел, и в носу защипало.

Всеволод криво улыбнулся.

— Есть две причины, отчего Государь мог так рассудить. И обе мне не нравятся.

Называть их он не стал. Снова взялся за ложку, зачерпнул бульон и поднёс ко рту.

Или Императору грозила опасность. Или Император хотел щёлкнуть по носу князя Юсупова и забрать у него лучшего человека, будущего преемника. Чтобы князь что-то понял. Только вот что?.. Чем Дмитрий Павлович мог прогневить Государя?

Я не знала. И Всеволод не знал.

Муж ел бульон, а я взялась за стерлядь. Она была нежная и горячая, и лишь съев несколько кусков, я поняла, до чего проголодалась. Потом отложила вилку.

— Знаешь, что у меня из головы не идёт? Глебу ведь рассказали про ведьму, проклятье Вяземских и ритуал. Оболенский, кто же ещё. И Оболенский отдал ему свиток. Значит, Михаил знал правду о моём роде. Только откуда? И откуда у него взялся тот ритуал? Если он искал его в прошлом, то мог быть там, когда собор ещё стоял. Когда те земли были нашими...

Всеволод побледнел. Едва заметно, но губы у него сжались в нитку, и рука сама потянулась к вороту, будто тот вдруг сделался тесен. Я увидела это и осеклась.

Вот она, черта.

— Прости, — произнесла я торопливо. — Прости, пожалуйста.

Он покачал головой. Посидел, пережидая, и медленно выдохнул, как выдыхают, когда отпускает боль.

— Теперь я и сама хочу разбудить Оболенского, — договорила я, глядя мужу в глаза и надеясь, что прочее он поймёт сам.

— К нему я пойду с тобой, — отрезал он, — и буду рядом. Одну я тебя не пущу.

Я кивнула. Спорить мне не хотелось.

Лакей унёс тарелки и внёс пломбир в серебряной вазочке на тонкой ножке, запотевшей с одного бока. Поставил передо мной, поклонился и исчез, и мы остались одни.

Я зачерпнула ложечкой и замерла, не донеся до рта. Всеволод смотрел на меня через стол, и лицо у него было такое, какого я не видела очень давно. Усталое, осунувшееся и при этом спокойное.

Пломбир таял на языке, и я съела его весь, до последней ложки, а муж всё смотрел.

— Что? — не выдержала я.

— Ничего, — усмехнулся он. — Любуюсь.

Я отставила вазочку, поднялась и обошла стол. Всеволод проследил за мной глазами, но ничего не сказал, и я присела на подлокотник его кресла, как садилась дома у камина, и запустила пальцы ему в волосы.

Волосы у него отросли за эти две недели и завивались на затылке, и я медленно перебирала их, пропуская между пальцами. Он откинул голову, его рука нашла мою талию и осталась там.

— Устал?

— Устал...

Я наклонилась и поцеловала его в макушку. Потом в висок, где под кожей билась жилка. Он повернул голову, поймал губами моё запястье и задержал так, не открывая глаз, и я почувствовала на коже его тёплое дыхание.

— Что это за место? — спросила я, не выпуская его волос.

— «Донон», — ответил муж лениво, будто это всё объясняло. — Здесь всегда тихо. За это его и любят. Кто устал от шума и от чужих глаз, тот ездит сюда.

— И великий князь?

— И великий князь. Он здесь ужинает, сколько я себя помню. — Всеволод чуть усмехнулся. — Говорят, это единственное место в Петрограде, где с ним никто не заговаривает о делах.

— Везет же ему, — фыркнула я.

Некоторое время мы молчали, пока я не вспомнила о делах, что ждали дома.

— Утром надо потренировать Покров... Я к нему с собора не прикасалась. Ни разу. А теперь Оболенский, и Собрание уже через два дня... Я должна быть уверена, что он ещё слушается. И должна знать, во что превратился мой дар.

— Потренируем, — согласился Всеволод и чуть помедлив спросил. — Поедем домой?

— Поедем.

Никто из нас не пошевелился. Он только крепче прижал ладонь к моей талии, а я наклонилась и прижалась щекой к его волосам, и так мы и остались ещё ненадолго в тёплом кабинете с задёрнутой портьерой, где нас никто не искал.