Глава 87

Утром я проснулась раньше мужа. За окном ещё не рассвело, в спальне было серо и холодно. Печь остыла за ночь. Всеволод спал на спине, как спал теперь всегда, с тех пор как его ранили. Я полежала, глядя в потолок, и прислушалась к себе.

Под рёбрами было тихо. Я не чувствовала ни прежнего узла, ни жара. Ничего не чувствовала. Только сердце билось чаще, чем следовало бы с утра.

Тренироваться мы пошли в подвал дома. Он был окружен таким же защитным плетением, как и подвал Присутствия, и я лишь надеялась, что этого хватит.

Всеволод встал у стены в сюртуке нараспашку, держа руку у бока.

— Ну, — сказал он. — Поднимай.

Вздохнув, я закрыла глаза и потянулась к Покрову. Нужно было нащупать узел под рёбрами, поддеть и медленно раскрыть.

Узла не было.

Но я не успела даже испугаться, когда почувствовала, что Покров уже окружил меня едва видимой оболочкой. Сам. Сомкнулся поверх кожи, едва я о нём подумала, будто только того и ждал. Мне не пришлось ни тянуть, ни стискивать зубы. Я лишь подумала, и он появился.

Я распахнула глаза и посмотрела на мужа.

— Он... он сам... — выдохнула потрясенно.

Всеволод кивнул, словно этого и ждал. Он ударил без предупреждения, и его боевая плеть отскочила от меня и ушла вбок, врезалась в стену. Я даже не качнулась, и тогда он ударил снова, сильнее. И снова.

Покров держался. Держался он без малейшей натуги, и мне не приходилось подтягивать его всякую минуту. Я стояла и чувствовала, как сквозь меня идёт тепло, и мне не нужно было ничего с ним делать. Только не мешать.

— Довольно, — сказал Всеволод и опустил руку. Дышал он тяжело и придерживал бок, но глаза у него блестели. — Теперь попробуй меня усилить.

Я подошла и взяла его за запястье. Сила полилась в него сразу же, как у собора полилась она в Юсупова, ровно и охотно. Всеволод втянул воздух сквозь зубы, вскинул свободную руку, и плеть, сорвавшаяся с неё, пробила защитное плетение стены, и на пол посыпалась каменная крошка.

Я тут же отдернула руку. Всеволод обернулся и хмыкнул.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь вот что. Помнишь, как в горнице? Когда я лежал, а ты коснулась меня, и поделилась силой? Попробуй так же.

Это далось тяжелее, потому что я не знала толком, как это делается, и предыдущие разы вышли скорее вопреки, чем благодаря. Я держала мужа за запястье и пыталась изо всех сил, и сперва ничего не выходило. Сила стояла во мне и не шла. Я сжала зубы. Вспомнила горницу, лавку, его серое лицо и как с этого лица медленно, по капле, сходила серость. Лёд внутри меня тронулся, и сквозь трещину потёк ручеёк моей силы.

— Довольно, — шепнул Всеволод. — Отпусти меня. Отойди.

Я разжала пальцы и отступила на три шага, тогда муж поднял руку и ударил плетью в другую сторону, сорвав защиту на противоположной стене. Плеть вышла такая же длинная, раскаленная добела и злая, как когда я держала его за запястье. На пол посыпалась каменная крошка.

Я не держала его, а он ударил так, будто я была у него за спиной.

Значит, теперь мне не нужно касаться. Отдала, и сила осталась в нём, и ему достаточно этого. Не нужно ни хватать за запястье посреди боя, ни бежать к нему через зал, как бежала я в трактире.

Всеволод вновь кивнул сам себе. Выглядел он довольным, а когда повернулся ко мне, уголок рта у него дёрнулся.

— Стало быть, — сказал он, — больше ты не будешь стоять у меня за спиной и рвать на мне рубашку, чтобы добраться до кожи.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, и фыркнула.

— Этим я буду заниматься исключительно в спальне.

Всеволод засмеялся и тут же схватился за бок, и согнулся, охая и смеясь разом.

Ближе к полудню за нами приехал тот же флигель-адъютант, что и накануне, и доложил, что Его императорское величество ожидает князя и княгиню в Петропавловской крепости. Сани у крыльца.

Мы ехали через Неву. Сани вынесли нас на Троицкий мост, и ветер ударил в лицо так, что у меня выступили слёзы. Река под мостом стояла белая, неподвижная, вся в санных колеях. Впереди над крепостными стенами поднимался шпиль собора.

Всеволод сидел рядом, придерживая бок, и молчал. За завтраком он съел больше обычного и даже шутил со Славой, но теперь лицо у него сделалось каменным, и я понимала, что он думает о том же, о чём и я. О том, что будет, когда я коснусь человека, которого сама же отправила неизвестно куда...

Последний раз я видела Михаила на снегу, связанного моим собственным ремнём. С белыми глазами, без единого проблеска разума.

Через двое ворот мы въехали в крепость. Во внутреннем дворе было тихо, совсем как во дворце накануне. Сани проехали мимо собора и встали в дальнем углу крепости, у бастиона, сложенного из того же тёмного кирпича, что и стены. Окна в нём были узкие, высокие, забранные решётками, и ни в одном не горело огня.

Внутри было теплее, чем я ждала. Вдоль длинного серого коридора шли одинаковые двери с окошками. Под ногами лежали войлочные дорожки, и шаги наши тонули в них без звука. Шедший впереди караульный не оглядывался.

У последней двери стояли люди, а на ней самой, на тёмном дереве, обитом железом, я увидела то, что видела уже в соборе и никогда до него.

Щиты Юсупова. Они лежали поверх двери и поверх стен и были похожи на изморозь на стекле. Сам князь стоял здесь же, у окна, заложив руки за спину. Он обернулся, услышав наши шаги. Выглядел он лучше, чем у собора. Посвежел, и цвет лица был ровный. Он посмотрел на Всеволода, задержавшись на том, как он держит руку у бока, потом на меня. И едва заметно кивнул.

И ничего больше. Ни «голубчика», ни «Всеволода Кирилловича», ни упрёка, ни насмешки.

Рядом с Юсуповым у стены стоял Пётр Сергеевич Ланской. Его я увидеть не ожидала. А потом вспомнила, что он работал здесь. Государь сказал: «лучшие менталисты, и ваш дядя в том числе». Работал и ничего не добился. Прежде Пётр Сергеевич всегда был безупречен, а нынче сюртук на нём был мят, под глазами лежали тёмные круги, и он стоял, привалившись плечом к стене.

— Всеволод! Александра! — увидев нас, он чуть оживился и улыбнулся.

Шагнул навстречу, желая заговорить, но в тот миг в конце коридора отворилась дверь, и вошёл Государь. Один, без сопровождающих. Я опустилась в реверанс, Всеволод поклонился, и император кивнул нам обоим и подошёл к двери со щитами. Повиновавшись его кивку, караульный повернул ключ.

Камера оказалась тесной. Свет падал сверху, из окошка под самым потолком, и ложился на пол бледным косым квадратом, перечёркнутым тенью решётки. В нос ударил запах извести и что-то аптечное, такое же горькое.

Я не сразу его увидела. Взгляд мой скользнул по голой стене, наткнулся на миску, накрытую тряпицей, и только тогда нашёл койку у дальней стены.

Михаил Оболенский лежал на ней на спине, укрытый до груди серым казённым одеялом, с руками поверх него, вытянутыми вдоль тела. Кто-то позаботился его побрить и причесать, и оттого он казался ещё моложе, чем тогда в соборе. Лицо было спокойное, гладкое, без единой складки.

Глаза его были открыты. И пусты. Не моргая, он смотрел в потолок, и во взгляде не было ни мысли, ни чувства. Грудь под одеялом медленно поднималась и опускалась. Словно у спящего.

Я стояла на пороге и не могла заставить себя сделать шаг.

— Я хочу, чтобы вы его коснулись, Александра Николаевна, — сказал Государь у меня за спиной. — И отдали ему немного силы, держа при этом свой Покров. Если ваш удар отправил его в неизвестность, может статься, вы же его и вернёте.

Возвращать его мне не хотелось совершенно. Вчера желание мелькнуло у меня и исчезло, а теперь, когда я смотрела на Оболенского, вновь чувствовала лишь глухую ненависть. Любопытство ей проиграло.

Всеволод шагнул из-за моей спины и стал рядом. Юсупов и Ланской остались за дверью.

Я медленно стянула перчатку и почувствовала, как муж коснулся меня тёплой ладонью и сжал мои пальцы. Сила, словно узнав его, потянулась к нему сама. Это длилось мгновение, затем Всеволод отстранился и убрал руку за спину. Никто не успел заметить, потому что Оболенский приковывал всеобщее внимание.

Если Оболенский очнется, и всё сорвётся, муж сможет остановить его своей плетью, усиленный моей магией. Он придумал это для меня еще раньше, чем я успела испугаться.

Выпрямившись, я шагнула к Оболенскому. Пальцы у меня были ледяные. Я сжала их в кулак и разжала. Потянулась к Покрову, и он отозвался мгновенно. Хотелось зажмуриться, но я держала глаза широко открытыми и заставила себя дотронуться до Михаила Оболенского.

Кожа у него была сухая, как бумага. Я положила пальцы ему на запястье, где под тонкой кожей едва угадывалась жилка, и замерла.

Ничего.

Я касалась его, как касаются вещи.

Государь стоял в дверях и смотрел на нас, и по лицу его я поняла, что ждать он не намерен. Мне не хотелось. Видит бог, мне ничего так не хотелось, как отнять руку, вытереть её о юбку и выйти отсюда на мороз. Этот человек отправлял меня на тот свет раз за разом. Этот человек стрелял в моего мужа. А теперь я должна была его вытаскивать.

Я сжала зубы и отдала совсем немного силы. Одну каплю. Мне показалось, я уронила её в чёрный колодец без дна.

Несколько мгновений ничего не происходило. Я не отнимала пальцев от запястья Оболенского, и вскоре его взгляд прояснился.

Это случилось не сразу. Сперва дрогнули ресницы, впервые за всё это время. Потом зрачки, пустые и неподвижные, вдруг сузились, будто в лицо ему ударил свет. Он моргнул. Медленно, с усилием, как моргает человек, который очень долго держал глаза открытыми.

И посмотрел на меня.

Не мимо. Не сквозь.

На меня.

На лице у него проступило такое потрясение, что я невольно подалась назад. Сухие потрескавшиеся губы шевельнулись, и из горла вырвался хриплый, сиплый шёпот, больше похожий на шипение:

— Вы?..