Глава 88

«Добро пожаловать, Михаил», — хотелось сказать мне.

Хотелось оскалиться ему прямо в это потрясённое лицо, наклониться пониже и прибавить, не повышая голоса: «И не забудьте поблагодарить, что вернула вас к жизни».

Слова уже вертелись у меня на языке, горькие, злые, и я чувствовала их вкус. Но за моей спиной стояли муж и Государь, а в дверях — Юсупов и Пётр Сергеевич, и я проглотила эти слова и смолчала.

Взгляд у Оболенского был мутный и плавающий, как у человека, которого разбудили посреди глубокого сна, и он всё никак не мог по-настоящему проснуться.

Я отняла пальцы от его запястья и вытерла их о юбку. Он проследил за этим глазами. И я увидела, что он понял.

Оболенский неуверенно шевельнул пальцами на одеяле. Потом сжал кулак. Лицо его на мгновение сделалось сосредоточенным: он тянулся к своему дару. Ничего не случилось.

Щиты Юсупова лежали на стенах камеры, как изморозь на стекле, и у Михаила не получалось пробиться сквозь них и в лучшие дни, когда он напитывался магией собора. Не получилось и теперь. Он понял это и зарычал. Кулак разжался, и пальцы бессильно легли на одеяло.

Из-за моей спины шагнул Государь и встал у изножья койки, заложив руки за спину. Свет из окошка лёг ему на плечо и на висок, где серебрилась седина.

У Оболенского дрогнул подбородок. Потом дрожь перешла на плечи и на руки, и вот уже весь он трясся под серым казённым одеялом, и койка под ним едва слышно поскрипывала железом.

Это было так странно и так страшно — глядеть, как трясётся взрослый мужчина от одного только взгляда.

Тот самый человек, что смеялся мне в лицо и называл меня пустой. Что поднял на меня револьвер и сказал «мне жаль». Он лежал теперь и трясся так, что стучали зубы.

Я ждала, что почувствую торжество. Ведь я этого хотела. Но торжества не было. Было только неловко, будто я увидела что-то, на что видеть не полагалось.

Император стоял у изножья и тяжело, неотрывно смотрел на Оболенского сверху вниз. Ничего не говорил и ни о чём не спрашивал. Просто смотрел.

И Михаил дрожал.

Он не отводил глаз. Не мог отвести, я это видела. Губы у него беззвучно шевелились, будто он хотел что-то сказать и не мог, и на лбу выступила испарина, и одна капля медленно поползла к виску, к самым волосам, которые кто-то так аккуратно ему расчесал.

Михаил глядел на императора, и в глазах его был ужас.

— Ну, здравствуй, Миша, — негромко сказал император.

Оболенский дёрнулся под одеялом, будто его ударили. Губы его разомкнулись, и я подумала, что сейчас он наконец заговорит, но Государь уже отвёл от него взгляд.

— Все вон.

Один за другим мы покинули камеру, оставив их наедине. Дверь за нами затворилась, и юсуповские щиты вспыхнули словно морозные узоры на солнце.

В коридоре было тихо. Из-за двери не доносилось ни звука. Всеволод отошёл к стене и прислонился к ней плечом. Сделал он это небрежно, но я заметила, как он чуть поморщился и прижал руку к боку. Я встала рядом, так близко, что касалась его рукавом.

Юсупов вернулся к окну. Стоял там, заложив руки за спину, совсем как Государь в камере, и смотрел на решётку, за которой был лишь кусок серого неба и кирпичная стена. Ни разу не обернулся.

Пётр Сергеевич постоял посреди коридора, будто решая, куда себя деть, потом всё-таки подошёл к нам.

— Всеволод, как ты? Мне сказали, тебя в Пскове едва не...

— Ничего, дядя. Заживает.

Пётр Сергеевич окинул его быстрым, цепким взглядом с головы до ног, задержался на руке у бока, но расспрашивать не стал. Повернулся ко мне.

— Александра Николаевна, а вы как? Цела?

— Цела, Пётр Сергеевич, — я улыбнулась. — Благодарю вас.

Он кивнул и продолжал смотреть на меня. И взгляд его понемногу менялся.

— Что вы с ним сделали? — спросил он негромко.

Я помедлила. Меня не держала больше присяга, но никому не следовало знать.

— Простите, Пётр Сергеевич, я не могу об этом говорить.

Он смотрел на меня ещё мгновение. Потом медленно кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Понимаю.

И больше ни о чем не спрашивал. Отошёл к скамье у противоположной стены, опустился на неё и устало вытянул ноги.

Я приподнялась на носках, почти касаясь губами уха мужа.

— Зачем? — шепнула я. — Зачем его вообще разбудили?

Всеволод ответил не сразу. Смотрел на дверь со щитами и медленно подбирал слова.

— Государю нужно знать, где он был. Что видел. Что делал. Не переменил ли чего. И кто ещё знает про то место.

Я снова поглядела на дверь.

— Не думаю, что мы когда-либо узнаем, о чем они говорили, — прошептала я, и Всеволод согласно кивнул.

И едва ли мне дозволят говорить с ним наедине.

Ждать пришлось недолго.

Спустя четверть часа в конце коридора появился флигель-адъютант и, подойдя, коротко поклонился. Его императорское величество задержится надолго и более никого не удерживает. Сани для всех поданы.

Юсупов отвернулся от окна, кивнул ему и ушёл первым, не взглянув на нас. Пётр Сергеевич поднялся со скамьи медленно, будто каждая косточка у него болела, и, проходя мимо, сжал Всеволоду плечо. Сказал, что ждёт нас к обеду, как только всё уляжется. Я подумала, что уляжется не скоро.

А наутро было Собрание.

За нами прислали затемно, когда фонари ещё горели. Слава вышел проводить нас в прихожую в одной рубашке, с котёнком под мышкой, и долго глядел, как я застёгиваю шубу.

— Вы вернётесь к обеду? — спросил он.

— Постараемся, — сказала я.

Он кивнул. Он уже выучился понимать, что значит «постараемся».

Во дворец мы снова въехали со двора. Только нынче во дворе было людно: сновали лакеи, у дверей стояли часовые, и не двое, как в прошлый раз, а шестеро, и в окнах по всему крылу горел свет.

Нас провели знакомым коридором, но не к кабинету, а в небольшую приёмную рядом с ним. Там топилась печь, и у окна стоял Государь, уже одетый, в мундире, и смотрел на двор, где светало.

Мы поклонились.

— Всеволод Кириллович, — сказал он, обернувшись. — Вас ждут.

Он кивнул на дверь, за которой я различила голоса.

— Начальник караула, дворцовая полиция, мои люди. Примете дела.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Всеволод выпрямился. Рука у бока, которую он обыкновенно держал, сама собой опустилась, и я поняла, что он не позволит себе выказать слабость ни перед кем из тех, кто ждал его за дверью.

Он уже шагнул было к выходу, когда Государь сказал ему вслед:

— И вот ещё что. Дело Лисицына я велел прекратить.

Всеволод остановился.

— С сегодняшнего утра. Бумаги уже подписаны. Пусть возвращается на службу.

Муж обернулся и поклонился, и поклонился ниже, чем того требовал обычай, и я знала, чего это стоит ему с раной в боку.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не за что. Вы дали слово. Я не люблю, когда мои люди его нарушают.

У меня отлегло от сердца, что Лисицына не накажут. За всеми событиями прошедших недель я вспоминала о нем неприлично мало, но не забыла ни его доброты, ни смелости.

Дверь за Всеволодом затворилась, и я осталась с Государем одна. Он молчал, глядя в окно, и я смотрела на его прямую спину и думала о том, что вчера он провёл с Оболенским, верно, не один час. Что он узнал? Что услышал?

— Александра Николаевна, на Собрании будете держаться подле меня. Вместе с Дмитрием Павловичем.

Я вспомнила, что так и было задумано с самого начала. Ещё до Пскова Юсупов говорил, что на Собрании мы с ним будем оберегать Государя вдвоём. Только с тех пор многое между нами переменилось.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — сказала я.

Государь кивнул, всё так же глядя в окно, где над крышами разливался бледный декабрьский рассвет.

— Будьте готовы ко всему, что произойдет нынче.

Хотелось спросить, что же произойдёт, но я знала, что ответа не получу.

Государь отпустил меня, и лакей проводил в соседнюю гостиную дожидаться. Там у камина пили чай две дамы, и обе разом подняли на меня глаза, когда я вошла.

Мне тоже налили чаю. Говорили мы о мелочах. Когда из коридора отворилась дверь, дамы разом поднялись. Я встала следом, не сразу поняв, отчего.

Вошёл мальчик. Лет десяти, не больше, ровесник Славы. В маленьком мундире, застёгнутом на все пуговицы, гладко причёсанный на пробор. Очень бледный, с тонкой шеей, торчавшей из жёсткого воротника, и с серьёзным, не по-детски сосредоточенным лицом.

Мы втроем опустились в реверансе. Никогда прежде я не видела цесаревича. В прошлой жизни он погиб вместе с отцом из-за Глеба, а теперь стоял в нескольких шагах от меня, живой, и чуть удивленно разглядывал мое лицо. Потом наклонил голову и ушел дальше, постучал в дверь кабинета и, дождавшись ответа, скользнул внутрь.

Спустя какое-то время из-за двери кабинета донёсся негромкий короткий смех. Я не сразу поняла, чей.

Смеялся император. Я не могла себе представить его отцом. Не могла вообразить, как он садится на корточки перед мальчиком, треплет его по гладко причёсанной голове и смеётся над какой-нибудь детской глупостью.

А он был отцом. И за дверью сейчас, верно, сидел и слушал своего сына, и смеялся.

Спустя час мы покинули дворец.