Глава 89

В Таврический дворец мы ехали следом за Государем.

Я помнила, как ехала сюда в прошлый раз. Месяц назад, а будто в другой жизни: лиловое платье, в котором я накануне венчалась, Слава, пригревшийся у моего бока, и обещание мороженого на Невском. Тогда мы шли через вестибюль вдвоём с мужем, и все оглядывались нам вслед.

Сегодня тоже оглядывались, но уже иначе.

Едва Государь ступил на крыльцо, вестибюль замер. Разговоры оборвались, кто-то из стоявших у колонн поспешно сдёрнул с головы шапку, лакеи вытянулись у дверей. А следом за Государем шла я, и я чувствовала на себе эти взгляды кожей: сперва недоумение, потом узнавание.

В зал мы вошли не через белые двустворчатые двери, как в прошлый раз, а через боковую дверь у самого возвышения. И я впервые увидела его оттуда, откуда видел его Юсупов. Ярусы кресел поднимались от зелёного стола полукругом, и все они были заполнены. Все до единого.

И все эти головы повернулись к нам. И после крошечной заминки зал встал, от первого ряда до последнего.

Княгиня Обухова застыла с лорнетом на полпути к глазам, будто она забыла, зачем его подняла. Князь Барятинский наклонился было к соседу, чтобы шепнуть ему на ухо, затем медленно выпрямился и снял руку с набалдашника трости. Пётр Сергеевич Ланской не сводил взгляда со Всеволода, стоявшего у стены. На нём был прежний мундир, только погоны ему перешили этой ночью: серебряный вензель Государя и аксельбант через правое плечо. Половина зала смотрела не Всеволоду в лицо, а на этот вензель.

А в середине ближе всех к столу сидел князь Черкасов.

Один.

Кресло рядом с ним, в котором месяц назад с ленивой полуулыбкой сидел Глеб, пустовало. Смотреть на это было приятно.

Юсупов уже стоял у председательского стола. Увидев Государя, он склонился, а выпрямившись, на одно короткое мгновение встретился со мной глазами.

Императору поставили кресло на возвышении. Он сел, и только тогда сел весь зал, и шорох платьев и скрип кресел прокатился по ярусам. Юсупов встал по правую руку от Государя.

Я встала по левую.

Месяц назад я сидела во втором ярусе и держалась за руку Всеволода на подлокотнике, чтобы не вскочить, когда Черкасов заговорил о моей записке к Глебу. А теперь стояла на виду у каждого, слева от императора.

Юсупов взял со стола колокольчик и тронул его. Тонкий звон прошёл по залу и растаял под куполом.

— Его императорское величество почтил Собрание своим присутствием, — произнёс князь. — Объявляю заседание открытым. Собрание созвано по прошению князя Черкасова.

Он положил колокольчик и повернулся к ярусам.

— Владимир Павлович, вам слово.

Черкасов упёрся ладонями в подлокотники, но подняться не успел: раньше него встал Государь. Зал вскочил следом, вразнобой, с грохотом, где-то наверху по ступеням покатилась упавшая трость.

Император на него не смотрел. Он обводил взглядом ярусы.

— Месяц назад в этом зале спрашивали, не утратил ли князь Юсупов доверия Собрания, — сказал он и помолчал. — Моего доверия он не утратил. Утратили его вы, Владимир Павлович.

Лицо у Черкасова осталось спокойным, но я стояла близко и видела его руку на краю зелёного сукна: пальцы медленно, по одному, подбирались к ладони.

— Вашего сына взяли под стражу сегодня на рассвете.

По залу прошёл звук, похожий на вдох, который никто не решился выпустить. Я быстро взглянула на Юсупова и поняла, что он знал.

— Ваше Величество. — Голос у Черкасова сел, и он откашлялся. — Я требую объяснить…

— Вы ничего не можете требовать, — император перебил его. Говорил он без всякого выражения, как говорят о погоде, и князь замолчал.

От Черкасова медленно начали отстраняться соседи, и вскоре вокруг него стало пусто.

— Вы и ваш сын обвиняетесь в злоумышлении против меня и в сговоре с государственным преступником, чьё имя в этих стенах произнесено не будет. Всеволод Кириллович.

Муж оттолкнулся от стены. Со стороны лицо у него было каменное, но я слишком хорошо его знала. Он ни разу не придержал раненый бок, шёл легко, почти весело, и чуть заметно щурился. Он был доволен.

Боковая дверь за моей спиной отворилась, и вошли двое жандармских офицеров в голубых мундирах. Черкасов смотрел на них, потом на Всеволода. Он сжал руку в кулак, и я, не успев толком подумать, шагнула вперед и пальцами коснулась локтя Императора. Покров окутал его едва видимым серебристым свечением.

— Не советую, ваше сиятельство, — сказал князю Всеволод.

Но Черкасов, мне кажется, его даже не услышал. Он вдруг дёрнул подбородком, будто воротник стал ему тесен, и я узнала этот жест: так дёргался Всеволод, когда упирался в черту. Ладонь князя медленно легла на сукно.

Я успела подумать, что всё кончилось.

Удар пришёл сверху, и метили не в Государя, а во Всеволода. Муж почуял его на полвздоха раньше меня, развернулся и встретил плетью. Добела раскалённая, она рассекла сгусток на лету, и по залу прошёл треск, будто разорвали полотно. Второй удар угодил в Покров. Меня толкнуло в грудь, и каблуки проехали по паркету. Отбить его я не могла, там стояли люди, поэтому повела его вверх, под купол. Третий удар пришёлся уже не в нас. Над головой хрустнуло. Люстра осела набок, с цепи посыпался хрусталь, и все лампы в зале мигнули и погасли.

Остался лишь серый декабрьский свет из высоких окон. Над первыми рядами вспыхнули щиты Юсупова, и осколки застучали по ним. В зале стало суетно, и в этом шуме то тут, то там дрожал воздух, и удары шли один за другим: в Покров, в щиты, мимо. Кто бил и откуда, разобрать было уже нельзя.

Когда Всеволод снова повернулся к столу, Черкасова там не было. Муж стоял с поднятой над толпой плетью и оборачивался, ища князя. Бить вслепую он не мог, слишком много людей вокруг.

— Справа, у колонны! — рявкнул Пётр Сергеевич.

Плеть полыхнула, и на миг в зале вновь стало светло. Она свистнула над головами, никого не задев, и обвилась поперёк груди Черкасова. Всеволод дёрнул его на себя, и князь рухнул на пол, проехал по осколкам и остановился у стола, обитого зеленым сукном.

Удары стихли. Кто бил с ярусов, я так и не увидела. В зале стоял гул, где-то наверху всхлипывала женщина, под шагами хрустело стекло.

Император за всё это время не сделал ни шага. Теперь он стряхнул с рукава осколок хрусталя, оглядел тёмный зал и произнёс ровно, будто велел подать чай:

— Огня.

Вбежали лакеи с канделябрами и свечами. С высоких окон сорвали портьеры, и серый свет хлынул в зал. Стало видно, во что он превратился за эти несколько минут. Ярусы были засыпаны хрусталём, кресла лежали опрокинутые, обивка дымилась во множестве мест. На полу двое жандармов держали Черкасова, прижав его щекой к паркету. Люстра косо висела на одной цепи и тихонько покачивалась.

Всеволод уже распоряжался.

— Двери запереть. Все, — бросил он жандарму у бокового входа, не оборачиваясь, и тот побежал. — Из зала никого не выпускать. Тех, кто сидел во втором ярусе справа и в третьем слева, вывести к стене, по одному, без суеты.

У белых двустворчатых дверей сбились люди. Высокий мужчина с орденом на шее обернулся к залу и закричал, багровея, что он камергер Двора и не позволит обращаться с собой, как с… Тут он увидел, на кого кричит, и осёкся. Всеволод даже не повысил голоса, только повернул голову, и мужчина смотрел теперь не на него, а на серебряный вензель на погоне. Так он и замолчал на полуслове.

Юсупов опустил щиты над первыми рядами и отряхнул ладони. Он сошёл с возвышения и остановился рядом со Всеволодом, плечом к плечу.

— Особисты будут здесь через четверть часа, — сказал он. — Пусть каждого, кто стоит у стены, осмотрит менталист, прежде чем его уведут. Списки всех, кто был сегодня в зале, есть у секретаря Собрания. Я пришлю их вам, Всеволод Кириллович.

— Благодарю, ваше сиятельство. — Он помедлил. — Били оттуда и оттуда. Третий удар я не разглядел.

— Сверху. — Юсупов указал подбородком в угол под куполом. — Я его видел, но в темноте лица не различил. Там тоже есть выход на лестницу.

— Значит, и её. — Всеволод обернулся к жандармам. — Лестницу перекрыть снизу и сверху. Князя Черкасова доставить под конвоем в крепость.

— Не в Петропавловку, — тихо сказал Юсупов. — Там уже сидит один, им не нужно соседство. Предлагаю подвал Присутствия, если вы не против.

Всеволод взглянул на него коротко.

— Не против. Тогда в подвал Присутствия.

Муж отдал последний приказ и через весь зал посмотрел на меня. Я кивнула. Он кивнул в ответ и отвернулся к жандармам. И лишь тогда я выдохнула и заметила, что по-прежнему держу Императора за локоть. Пальцы так вцепились в рукав тёмного мундира, что ткань собралась складками.

— Покров у вас хорош, Александра Николаевна, — сказал император, не поворачивая головы. — Очень хорош. Можете отпустить, теперь уже можно.

Я отдёрнула ладонь.

Через зал к нам шли Всеволод и Юсупов, обходя опрокинутые кресла, и стекло хрустело у них под ногами. Я смотрела на них, а думала о Черкасове: как он дёрнул подбородком и как медленно легла на сукно его ладонь. Присяга его остановила. Сжала ему горло, как сжимала Всеволоду, и князь не смог ударить, хотя хотел, я видела, как хотел.

А те, наверху, ударили. И ничто их не удержало.

Как так?..

Выродки? С даром, но без рода и без присяги.

Или… или такие же, как я? С некоторых пор присяга меня не держит. Андрей Оболенский, верно, был таким же...

Зачем-то же Государь вернул Оболенского с того света и не дал умереть, хотя проще было дать. Может, затем и вернул его к жизни, чтобы спросить, кто ещё? И получил имена...

Тогда император знал, что они придут. Он пришёл сюда сам, подставился под удар, подставил нас и позволил им напасть, чтобы они показались.

Юсупов поднялся на возвышение первым.

— Ваше Величество, вы не ранены?

— Нет, Дмитрий Павлович. Ни единой царапины. Александра Николаевна была безупречна.

Поднявшийся следом Всеволод услышал и на миг сбился с шага. Государь кивнул Юсупову, и оба отошли к зелёному столу, повернувшись к нам спиной.

Муж подошёл ко мне. Я хотела заговорить с ним, но не сказала ничего. Просто качнулась вперёд и уткнулась ему в грудь, как будто из меня вынули стержень, на котором всё держалось. Пуговицы мундира холодили щёку. Он осторожно обнял меня одной рукой. Вторую положил мне на затылок и коснулся губами виска у всех на виду.

Мне было всё равно. И ему тоже.