Глава 90

Особисты прибыли скоро, даже раньше, чем обещал Юсупов. Они вошли в боковую дверь в шинелях, с которых ещё не стаял снег, и сразу разошлись по залу. Игната я узнала по походке раньше, чем по лицу: он шёл, ссутулившись, и держал руки в карманах.

Меня он увидел издалека и свернул к возвышению. Оглядел с головы до ног и, кажется, остался доволен увиденным, потому что коротко кивнул сам себе.

— Александра Николаевна, не задело вас?

— Нет, Игнат Иванович. Ни меня, ни мужа.

— Ну, в кои-то веки, — хмыкнул он, посмотрел на Всеволода через зал и пошёл к стене, где жандармы выстраивали людей по одному.

На ходу он по привычке сунул руку в карман за папиросой, вспомнил, где находится, и вынул руку пустой.

Государя увели в комнату за боковой дверью дожидаться экипажа. Едва дверь за ним закрылась, зал перевёл дух, и в ту же минуту его прорвало. Возмущение полилось со всех сторон.

Пока император был в зале, все стояли смирно. Теперь же каждый требовал объяснить, по какому праву их держали у стены, как арестантов. Сперва заговорил пожилой мужчина в генеральском мундире, за ним загомонили и другие.

Кто-то кричал, что его род записан в Бархатную книгу. Кто-то, что у них в предках Рюрик. Долгоруков, бледный от злости, отдёрнул руку, когда к нему подошёл Игнат, и заявил, что не позволит какому-то особисту лезть к себе в голову.

— Голова у Рюриковичей устроена так же, ваше сиятельство, — ответил Игнат, не поднимая глаз. — Извольте не дёргаться. Быстрее выйдет.

Долгоруков задохнулся, но дёргаться перестал.

Остальные хлынули к Юсупову, и вокруг него вмиг выросла толпа. Говорили, как всегда, одновременно, перебивая друг друга: почему Собрание не предупредили? Знал ли князь заранее? А если знал, как посмел позвать сюда людей, их жён и дочерей и подставить под удары?

Обухова требовала выпустить хотя бы женщин. Барятинский громко говорил соседу, что при покойном Государе подобного не бывало.

Юсупов всем отвечал одно и то же, словно с листа читал:

— Распоряжение Его Величества. Вопросы, господа, извольте подавать на высочайшее имя.

Ненадолго вокруг него всё стихало, пока не находился следующий смельчак.

Всеволод тем временем стоял у боковой двери с жандармским ротмистром и обсуждал обратную дорогу Государя. На шум у стола он даже не оглянулся. Только раз, когда кто-то из толпы громко назвал его выскочкой, муж повернул голову, ничего не сказал и вернулся к ротмистру.

Лакей поднёс мне обычный стул, и я села у края возвышения.

Всеволод закончил с ротмистром и пошёл ко мне, огибая толпу вокруг Юсупова. Я хотела подняться, но он положил мне руку на плечо и не дал.

— Сиди.

Он встал рядом и наклонился ко мне, чтобы не говорить при всех.

— Государь велел мне остаться здесь и проследить за всем до конца. До дворца его проводят другие. — Он помедлил и посмотрел на меня сверху вниз тем же долгим взглядом, каким недавно смотрел через весь зал. — Может, вызвать тебе экипаж? Поедешь домой, к Славе. Там меня подождёшь.

— Нет уж, — хмыкнула я.

Он приподнял бровь.

— Сидеть дома, глядеть в окно и ждать, пока ты не вернёшься за полночь? — Я покачала головой. — Благодарю покорно. Я посижу здесь.

Всеволод помолчал. Потом уголок его рта дрогнул.

— Упрямая, — сказал он, и это не прозвучало упрёком. — Тогда сиди здесь, у меня на глазах. Чтобы я тебя видел. И если почуешь хоть что-нибудь, сразу ставь Покров.

— Хорошо.

Он ещё мгновение постоял надо мной, будто хотел прибавить что-то, но не прибавил. Развернулся и пошёл к стене, где Игнат как раз закончил с Долгоруковым и, хмурясь, переходил к следующему.

Затянулось всё до глубокого вечера.

Отпускали по нескольку человек. Первыми, как требовала Обухова, вышли дамы, а сама княгиня ушла одной из последних. Следом за дамами выпускали мужчин, тех, кого уже осмотрели менталисты. Долгоруков на пороге обернулся и посмотрел на Игната, запоминая лицо.

К ночи в зале остались одни жандармы, особисты и восемь человек у стены. Из них четверо вообще не числились в Собрании. Их не было ни в одном списке. Сидели они на приставных стульях в верхних рядах, где обычно сидят секретари и поверенные. Провёл их Черкасов, а пропустил церемониймейстер. Князь дал ему денег.

Юсупов велел найти и задержать церемониймейстера, но тот исчез ещё до нападения. С ним пропали двое лакеев и истопник.

— Ушли служебным ходом, — сказал Всеволод ровно, но по голосу было понятно, насколько он зол. — До того, как я велел запереть двери. Минуты на две раньше.

Другие четверо оказались из мелких, захудалых родов, о которых я прежде и не слышала.

Из значимых родов не нашли никого.

Докладывая Юсупову, Игнат растирал пальцами переносицу. Голова у него, кажется, раскалывалась.

— Смотрели мы только нынешнее утро, с минуты, как князь Черкасов встал с места. Кто из них о чём знал заранее, кто с кем говорил вчера или месяц назад, этого я вам не скажу. Сами знаете, ваше сиятельство, права у меня такого нет.

Юсупов кивнул. Другого он, видно, и не ждал.

Игнат сунул руку в карман, достал наконец папиросу и закурил прямо здесь, в Таврическом дворце, посреди зала Родового собрания. Остановить его было некому, а князь Юсупов только поморщился и промолчал.

— Черкасова допросим завтра, — сказал он, сложив списки стопкой. — С утра.

— Я буду присутствовать, — отозвался Всеволод.

Князь поднял на него глаза.

— Вы больше не служите в Присутствии, Всеволод Кириллович.

— Не служу, но всё, что поведает князь Черкасов, касается безопасности Его Величества. А это теперь моя служба.

Юсупов окинул его долгим, прохладным взглядом и кивнул.

— Допрашивать начну в восемь.

— Непременно буду.

После этого стали собираться. Восьмерых увели первыми под конвоем. Особисты потянулись следом.

Игнат стоял у боковой двери и докуривал папиросу, держа её в горсти, как держат на ветру.

— Игнат Иванович, — я подошла к нему, кутаясь в шаль. — Поедемте к нам ужинать. Вы ведь весь день на ногах.

Он посмотрел на меня, потом на Всеволода, который надевал шинель у двери, морщась, когда приходилось поднимать руку, и покачал головой.

— Благодарю, Александра Николаевна, но откажусь. Мы с вами только и видимся, когда стреляют, бьют или кто-нибудь ранен. Давайте уж как-нибудь после приятного дня встретимся.

— А бывают у нас такие дни? — спросила я.

— Не знаю, — Игнат пожал плечами и сунул окурок в карман. — Вот как будет, так и проверим.

— Не бурчи, — сказал Всеволод у меня за спиной.

Я не слышала, как он подошёл. Он встал позади меня, и я почувствовала спиной его тепло.

Игнат откашлялся в кулак.

— Тоскливо без тебя, — произнёс он, отвернувшись, будто признавался в какой-то глупости.

Повёл плечами, чтобы воротник шинели встал повыше, кивнул нам обоим и первым вышел в тёмный коридор. Шаги его стихли раньше, чем мы успели ответить.

Всеволод проводил его взглядом и ничего не сказал. Только ладонь его, лежавшая у меня на плече, на миг потяжелела.

На крыльце нас ждал экипаж. Двое верховых тронулись следом за нами и всю дорогу до дома держались очень близко.

Ехали молча. Всеволод сел в угол, вытянул ноги и откинул голову на спинку. Сначала он смотрел в окно, затем его голова медленно опустилась мне на плечо, и он мгновенно уснул, словно солдат на привале. Я сидела не шевелясь, чтобы не разбудить его.

Экипаж качнулся и встал у крыльца. Всеволод резко проснулся и несколько секунд смотрел перед собой, не понимая, где он, а потом с силой растёр глаза ладонями.

Дома Слава уже спал. Я поднялась к нему в спальню и поправила одеяло, стараясь не потревожить свернувшегося подле него котёнка.

Всеволод встретил меня в коридоре.

— Спит?

Я кивнула и прибавила:

— Завтра останусь дома на весь день. Послезавтра у Славы день рождения, а я его почти не вижу. Утром уехали, вернулись ночью.

— Правильно.

— Если только я никому не понадоблюсь...

Я долго сидела в ванне, пока вода не начала остывать, и смотрела, как от неё к потолку поднимается пар. Всеволод в ванну не полез: доктор не велел мочить рану. Я слышала через дверь, как он плещется у умывальника, обтирается мокрым полотенцем и, обходя повязку, сквозь зубы поминает чью-то мать.

Когда я вышла, он уже лежал, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок. Лампу мы погасили. Только в печи ещё тлели угли, и по стенам ходили красноватые отсветы.

Я легла к нему на грудь со здоровой стороны, подальше от бинтов. Волосы ещё не просохли, и я не стала их заплетать. Он запустил в них пальцы и медленно перебирал пряди, одну за другой. Под щекой у меня ровно и тяжело билось его сердце.

— Государь обо всём знал, — нарушила я тишину.

Пальцы в моих волосах замерли.

— Да.

— Думаю, ему рассказал Оболенский. Не напрасно же они говорили наедине так долго. И не напрасно Государь не дал ему умереть.

Всеволод молчал.

— Потому и назначил тебя начальником своей охраны, — продолжала я. — А мне велел быть при нём и пожаловал статс-дамой.

— Он знал, что всё пройдёт гладко, — сказал Всеволод. Голос у него был хриплый, уже сонный.

— Он не мог предугадать всего. Если бы что-то пошло не так?.. — я замолчала и переждала накатившее вдруг раздражение. — Тебя это не злит?

— Это — нет. — Пальцы его снова запутались в моих волосах. — Злит, что он поставил тебя по левую руку и не сказал ни слова.

— Я бы всё равно встала.

— Знаю. — Он вздохнул так, что я приподнялась вместе с его грудью и опустилась обратно. — Потому и злит.

Я хотела ответить, но не нашла что.

— Спи, — шепнул Всеволод мне в макушку. — В восемь мне в подвал.

Веки у меня потяжелели, и я закрыла глаза.

— Как думаешь, — спросила я уже сквозь сон, — это конец?

Всеволод не ответил сразу. Его пальцы в последний раз прошлись по моим волосам и замерли у затылка. Потом он чуть повернул голову и коснулся губами моего виска.

— Это не конец, Саша. Это жизнь.