Всеволод Демидов-11

Проснулся он, как просыпался всю жизнь, за минуту до того, как пора было вставать. В спальне стояла густая декабрьская темнота. Печь за ночь остыла, и по голым плечам тянуло холодом от окна. Саша спала у него на руке, повернувшись лицом к его боку, и дышала ему в рёбра.

Будить ее не хотелось, и он медленно высвободил руку. Сел на краю постели и только коснулся босыми ногами ледяного пола, как за спиной зашуршало одеяло.

— Спи, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет.

Ну, конечно. Ещё бы она его послушалась.

Пока он умывался, жена перебралась в кресло у печи, подобрала под себя ноги и закуталась в шаль поверх ночной сорочки. Всеволод чувствовал её взгляд, пока доставал из ящика комода свёрток с пластырем и ножницы. Чувствовал и когда отклеивал вчерашнюю полоску: та отходила туго, с волосками, и кожу под ней дёргало. Шов под рёбрами затянулся на удивление быстро. Он больше не мокнул и болел лишь тогда, когда Всеволод забывал о нём и резко поворачивался.

Иными словами, болел он довольно часто.

Вчера он работал плетью, и бок дёргало до глубокой ночи.

Он отрезал новую полоску, прижал её ко шву ладонью и подержал, пока не схватилась. Потом отрезал вторую, завёл руку за спину и понял, что не достанет. Саша поднялась из кресла, подошла к нему босиком и взяла полоску. Её холодные ладони легли ему на спину, разгладили пластырь от середины к краям и задержались там.

— Тянет?

— Немного.

— Врёшь ведь.

— Немного.

Саша фыркнула ему в лопатку, и кожу защекотало её теплое дыхание.

Вычищенный с вечера мундир висел на спинке стула. Всеволод одевался, а она снова сидела в кресле и снова смотрела, как он застёгивает сорочку, затягивает ремень и продевает пуговицы в петли одну за другой, снизу вверх. На погонах тускло блеснул серебряный вензель. Он ещё не привык к нему и вчера то и дело косился на собственное плечо, как на чужое.

Косились на него и все остальные.

— Мы со Славой съездим в город?..

Она сказала это вроде бы между прочим, глядя не на него, а на пуговицу. Но Всеволод услышал вопросительный знак в конце и понял, что ему не показалось.

Он нарочно долго возился с последней пуговицей, чтобы она не увидела его лица.

— Съездите, — сказал он. — Только возьми с собой двоих из моих людей. И чтобы засветло вернулись.

— Засветло — это к четырём.

— Значит, к четырём.

Саша кивнула.

Уже у двери Всеволод обернулся. Жена сидела в кресле, обхватив колени, маленькая в огромной шали, и лампа золотила ей растрёпанную косу.

Улицы ещё спали, только дворники скребли лопатами тротуары. Газовые фонари горели жёлтыми пятнами, а окна были темны.

Экипаж свернул в знакомую улицу и остановился у Присутствия. Слева темнела арка во двор, к служебному крыльцу. Всеволод посмотрел туда и на миг увидел всё так ясно, будто это было вчера: Игнат в расстёгнутой шинели с папиросой в горсти, и сам он рядом с ним, на ступеньке.

Совсем ведь недавно.

Кадык у него дёрнулся, и Всеволод сглотнул раз, другой. Затем отвернулся от арки и пошёл к парадному подъезду.

Швейцар у дверей увидел его и замешкался. Рука его дёрнулась к козырьку, как дёргалась сотни раз, когда Всеволод пробегал мимо, но на полпути остановилась. Швейцар растерянно смотрел на погоны. Потом выпрямился, распахнул обе створки, хотя Всеволод прошёл бы и в одну, и встал навытяжку, как не вставал перед ним никогда.

— Ваше сиятельство.

— Здравствуй, Лука.

Внутри пахло, как всегда. Половицы скрипели в тех же местах. Та же трещина змеилась по штукатурке у второго окна. Он знал здесь каждый поворот, каждую дверь и каждый угол. Только теперь он шёл по этому коридору гостем, и это чувствовалось в каждом шаге, хотя он не смог бы объяснить, в чём именно.

У окна в конце коридора стоял Савелий Лисицын. Увидев Всеволода, он оттолкнулся от подоконника и пошёл к нему.

— Мне вчера сказали, что дело прекращено. Высочайшим повелением, — выговорил он торопливо, забыв о приветствии. — В канцелярии показали бумагу, там написано было, что прошение от вас удовлетворено. Потому и дело прекратили… Выходит, вы за меня, Всеволод Кириллович, просили?

— Конечно, просил. Я с этим и так затянул.

Глаза у Лисицына вдруг стали совсем мальчишеские и мокрые, и он часто заморгал, пытаясь этого не показать. Всеволод отвернулся, уставившись в стену. Некоторое время в коридоре было тихо, потом Савелий сердито провёл по лицу тыльной стороной ладони и шмыгнул носом. Князь притворился, что ничего не слышал.

— Я не знаю, как вас благодарить, — пробормотал Лисицын. — Нет таких слов.

— Никак не надо, — глуховато отозвался Всеволод. — Служи как служил. Вот и всё, что нужно.

Савелий кивнул, справившись с собой.

— А вы насовсем от нас ушли? — спросил он, и вышло жалобно.

«Если бы я знал», — подумал Всеволод и усмехнулся.

— Пока служу в другом месте. А там будет видно.

Лисицын кивнул и остался стоять. Говорить им было больше не о чем, но уходить он, кажется, не собирался. Стоял рядом и смотрел на Всеволода, как смотрит мальчишка на старшего брата. Потом вдруг спохватился, вскинулся и захлопал себя по карманам.

— Мне ведь в канцелярию, Всеволод Кириллович! Бумаги подписать о восстановлении... А потом за мундиром, его ещё на складе выдать должны, мой-то сдан… — Он посмотрел на Всеволода, будто извинялся. — Я пойду?

— Иди, Савелий Григорьевич, — сказал Всеволод. — Не прощаюсь.

Лисицын улыбнулся, поклонился, едва не задев плечом стену, и пошёл по коридору, почти побежал.

Всеволод постоял ещё немного у окна. Потом одёрнул мундир, привычно тронул шов под рёбрами и пошёл по коридору к кабинету князя.

В приёмной было пусто, секретарский стол стоял неубранный, а дверь в кабинет оказалась приоткрыта. Он постучал костяшками по косяку.

— Входите, Всеволод Кириллович.

Юсупов сидел за столом, справа от него остывал нетронутый стакан чая в подстаканнике. По лицу князя нельзя было понять, ложился ли он вовсе.

— Ваше сиятельство.

— Садитесь. — Юсупов кивнул на стул напротив. — Начнём не сию минуту. Ждём ещё князя Ланского.

— Петра Сергеевича?

— Государь распорядился вчера вечером. Корнев хороший менталист, но не по чину ему допрашивать князя Черкасова. — Юсупов помолчал. — Да и дар у Ланских тоньше. Пётр Сергеевич почует, где тот лжёт.

Всеволод кивнул. Значит, дядя. Значит, Император распорядился, чтобы князя допрашивал князь.

— Его Величество дозволил смотреть глубже вчерашнего утра. Сколько понадобится.

Такого на его памяти ещё не бывало. Государь прежде держался от родовых дрязг в стороне. Отчего так, он понял, когда принёс присягу сам и впервые почувствовал нити. Тому, кто держит в руке всю Империю, чужая ссора за кресло в третьем ярусе, верно, казалась пылью на рукаве.

Но после Оболенского многое переменилось.

И сегодня старого князя допросят так, как допрашивали тех, кого он прежде нанимал. Не жалея.

И сразу, будто сама собой, пришла другая мысль: а сынок-то где?

Он ведь пообещал однажды, что убьёт Глеба. И слова своего назад не брал.

— А Глеб Черкасов где? — спросил он.

Юсупов проницательно на него посмотрел и вздохнул.

— Внизу, в другом крыле. Им займёмся после князя. И без тебя, Всеволод Кириллович.

«Без тебя».

С самого Пскова князь говорил ему только «вы», ровно и прохладно, как чужому. А сейчас «ты» проскочило само, по старой памяти. Юсупов, кажется, это понял: он поджал губы и отвёл глаза к бумагам. Поправляться не стал.

— Как скажете, Дмитрий Павлович, — отозвался Всеволод голосом, в котором смирения не было ни на грош.

В дверь постучали, и вошел Пётр Сергеевич. Юсупов обратился к дежурному, который провожал Ланского:

— Ведите князя Черкасова.