Всеволод Демидов-12

Черкасова ввели двое жандармов. Он сам переступил порог, никто его не подталкивал.

Ночь в подвале Присутствия ничуть его не переменила. Сюртук у него отобрали, и он остался в одной мятой рубахе с расстёгнутым воротом. На щеке темнела ссадина от паркета, седые волосы были не приглажены. Но плечи он расправил, и спину держал прямо. Такие, как он, не гнулись. Ломались, если ломались вообще.

Всеволод вдруг вспомнил деда. Одна порода, одна выучка. Только ту выучку применяли по-разному.

Черкасов остановился в дверях и окинул кабинет взглядом. Прошёлся по Юсупову, Ланскому и Всеволоду. На вензеле он задержался на миг дольше, и губы у него сжались. Глаза у старика были злые, ясные и совсем не сонные.

— Где мой сын?

Спросил он это куда-то в пространство, словно говорил с лакеем.

— Недалеко, — ответил Юсупов спокойным голосом. Он победил, и все в кабинете об этом знали. Растрачиваться на мелкие стычки ему было незачем. — С ним тоже беседуют.

Старик поморщился, как от зубной боли. Потом сел на стул, не дожидаясь приглашения, закинул ногу на ногу и посмотрел на Юсупова так, словно это его привели под конвоем.

— Надеюсь, вы не рассчитываете, Дмитрий Павлович, что я позволю какому-нибудь выродку хозяйничать у меня в голове. — Он брезгливо стряхнул с колена невидимую соринку. — Ваш Корнев обломает себе зубы, и только.

— Для этого здесь я, Владимир Павлович, — сказал Ланской негромко, словно говорил со старым знакомым за игрой в карты.

Черкасова передёрнуло, и он не сумел этого скрыть.

«Кто ещё здесь выродок», — с привычной усталостью подумал Всеволод. За годы дружбы с Игнатом это слово он слышал сотни раз. И каждый раз оно вставало поперёк горла, как кость. Давно следовало запретить произносить его под угрозой наказания.

— Михаил Оболенский задержан, — Юсупов решил не тратить время напрасно и заговорил сразу о деле. — Его допрашивал Государь. Лично. Так что ваше признание мало что изменит. Нам и без него известно почти всё.

Черкасов не ответил. Лицо его осталось неподвижным, только на скулах проступили красные пятна.

— Если вам всё известно, — процедил он, глядя на Юсупова, — то на что вам я?

— Затем, что вас будут судить, Владимир Павлович. Судить по закону. У вас, к моему величайшему сожалению, есть права. Потому вас здесь допрашивают, а не бьют. И род ваш Государь пожелал сохранить. Не знаю, чем вы это заслужили. Считайте это высочайшей милостью.

Черкасова перекосило. Губы скривились, на виске набухла жила. «Милость» ударила его больнее, чем ударил бы сапог.

— Мне не нужна ничья милость, — выплюнул князь.

— Глеб нам всё расскажет, — сказал Юсупов. — Вы это знаете лучше всех: он ведь ваш сын. Так что это ваш последний шанс, Владимир Павлович.

И тут Всеволод увидел, как у Черкасова опустились плечи. Спина у старика осталась прямой, подбородок тоже не дрогнул, но плечи, которые он с самого порога держал расправленными, вдруг осели. Он пригляделся к князю внимательнее.

Саша мало говорила о Черкасовых. Каждое такое признание давалось ей с кровью, и Всеволод не смел расспрашивать. Ждал, пока скажет сама. Но сейчас он вспомнил, как она однажды обмолвилась: в её прошлой жизни Глеб ненавидел отца. Боялся люто и люто же ненавидел.

Значит, и этот Глеб уже такой. Старик это знал. Знал лучше всех, потому что сам вылепил сына таким.

Черкасов долго молчал. Потом снял ногу с колена, поставил обе ступни на пол и уперся ладонями в бедра. Он не сдался, он решил, и против воли Всеволод почувствовал уважение.

— Оболенский пришёл ко мне в октябре, — заговорил он, глядя в стену поверх головы Юсупова. — Сперва я велел гнать его взашей. Не поверил. Через неделю он пришёл снова и... убедил меня. Рассказал, что случилось с Оболенскими на самом деле. Что вы, Дмитрий Павлович, уничтожили князя Андрея и старшего княжича. И весь их род, а его не тронули только потому, что он успел уйти.

Юсупов сухо, коротко хмыкнул.

— А вы и рады были поверить.

Черкасов посмотрел на него исподлобья.

— А вы такой человек, что поверить было легко.

Он помолчал.

— А потом Михаил рассказал мне про источник.

В кабинете стало очень тихо. Всеволод бегло взглянул на Юсупова. Дядя ведь ни о чём не знал, а Черкасов рассказал о соборе. И присяга не встала ему поперёк горла.

— Источник, — повторил Черкасов, и голос его впервые за всё утро дрогнул, только не от страха, а от застарелой, выдержанной, как вино, злобы. — Который сотни лет прятали от нас. От княжеских родов! Сила, о какой никто из нас и помыслить не мог!.. А вы знали. Вы и Государь.

Пётр Сергеевич, сидевший у стены, чуть шевельнулся. Всеволод краем глаза заметил, как дядя побелел.

Юсупов не стал оправдываться и спросил вместо этого:

— Михаил говорил вам, чего хотел его отец?

— Вернуть родам то, что у них отняли.

Дмитрий Павлович рассмеялся.

Всеволод служил под его началом много лет, но такого смеха не слышал ни разу. Короткий, сухой, он больше походил на кашель, и не было в нём ни капли веселья.

— Вернуть родам, — повторил Юсупов. — Боже мой, князь! Столько лет в Собрании, а купились, как гимназист на ярмарке.

Черкасов резко отвернулся от него и принялся глядеть в стену напротив. Верно, уже и сам догадался, что Оболенский его обманул. Может, знал с самого начала, с первой минуты, но позволял себя обманывать, потому что ложь была куда слаще и приятнее правды.

— Андрей Оболенский хотел получить всё. Источник целиком, себе одному. И вместе с ним он уничтожил бы род Государя. Делиться ни с кем он не собирался. Ни он, ни его сын. Они давно узнали про источник, а вам Михаил открыл часть правды, когда иного пути не осталось. Он говорил то, что вы желали услышать.

Черкасов поджал губы. Он сидел прямо, как сидел всё утро, но его руки, всё ещё лежавшие на бёдрах, мелко задрожали. Он заметил это и сцепил пальцы, но дрожь ушла не сразу.

— Я был там десять лет назад, — Юсупов подался к нему. — Я стоял на пороге его дома. И видел, что он сделал со своими, когда понял, что проиграл. Не мы. Он сам.

Некоторое время все молчали, а потом старик сделал то, чего Всеволод не ожидал. Он попросил:

— Дайте воды.

Князь Юсупов сам наполнил ему стакан из графина. Пил Черкасов долго. Нарочно цедил воду мелкими глотками, решаясь.

— Тех четверых нашёл Михаил. Я их не видел до вчерашнего утра, имён не спрашивал. Знаю, что выродки, которых не подводили к присяге. Церемониймейстеру, чтобы пропустил их в зал, заплатил я.

— А другие четверо? Члены Собрания. Их вы тоже не знаете?

Черкасов скривился.

— Эти мои. Должны были поддержать меня, когда я заговорю. Только на это и годны.

— Собрание вы для чего созывали? — продолжал допрос Юсупов. — Чтобы убить Государя?

— Меня держит присяга, и вы это знаете лучше всех. Вчера я не смог даже руку поднять.

— Тогда зачем?

— Мы с княжичем Оболенским условились, что я расскажу про источник, — медленно произнёс Черкасов. — Чтобы все узнали, как их обкрадывали сотни лет, и какой силы лишали.

Всеволод представил, что было бы после. Никакой силы не хватило бы, чтобы удержать дворянство. Ни Присутствия, ни жандармов, ни присяги. В узел вцепилась бы сотня рук, и каждая стала бы тянуть в свою сторону, и тогда бы он лопнул. А вместе с ним лопнуло бы то, что этот узел держит.

По спине у него прошёл холод, и Всеволод стиснул зубы, чтобы ничем себя не выдать.

И в ту секунду князя Черкасова он ненавидел не меньше, чем ненавидел Глеба. Этот старик с прямой спиной и злыми ясными глазами сидел в мятой рубахе и говорил о справедливости. Ради собственной гордыни готов был поджечь Империю и даже не подумал, кто станет тушить.

Ладонь у Всеволода налилась жаром. Он медленно, палец за пальцем, разжал кулак и плашмя положил руку на колено, будто придавил ею что-то.

Безумец сговорился с безумцем.

Видно, Оболенский решил так или иначе повернуть всё вспять. Не вышло через Сашу — решил, что узел расшатают чужие руки, и пошёл к Черкасовым.

— Отчего же тогда те четверо подняли руку на Государя? — голос Юсупова донёсся до Всеволода издалека, сквозь пелену. — Коли вы намеревались лишь рассказать всем об источнике.

Черкасов скрежетнул зубами.

— То мне неведомо.

— Весьма удобно.

— Никто не ждал, что Государь явится на Собрание! — Старик подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — Его Величество нечасто переступал порог Таврического!

— Я не чувствую лжи, — впервые за весь допрос заговорил князь Ланской.

— Жаль, — отозвался Юсупов, также впервые выдав свои настоящие чувства. — Тогда приговор был бы лёгок и краток.

Те четверо, верно, ждали знака или вести от Михаила, а Михаил уже не мог ничего поделать. Потом вошёл Государь, Черкасова назвали изменником, появились жандармы. Выродки поняли, что следующими будут они, и ударили первыми. Испугались? Струсили? Надеялись, что успеют сбежать?..

Юсупов словно прочитал его мысли.

— Выродков допросит Корнев, — сказал князь. — К вечеру будем знать, чего они хотели.

Он закрыл папку и положил на неё ладонь, будто ставил точку. Потом снова посмотрел на Черкасова и прищурился.

— Стало быть, всё это вы затеяли из обиды, что от дворянских родов прятали источник? — Князь разочарованно покачал головой. — Чего вы хотели, Владимир Павлович? Силы? Моего места? Возвыситься над прочими?..

Старик долго молчал, и Всеволод уже решил, что ответа не будет.

— Оболенский обещал мне исправить одну вещь, — он всё же разомкнул губы. — В прошлом.

— Сделать императором вас?

Черкасов повернул голову и посмотрел на Юсупова в упор. Злоба из его глаз ушла, остались усталость и ещё кое-что.

— Вернуться в тот день, когда я впервые ударил Глеба, — процедил он. — И остановить мою руку.