Всеволод Демидов-13

Всеволод смотрел на Черкасова и ждал, что внутри что-нибудь шевельнётся. Не шевельнулось ничего.

В груди стояла холодная ровная муть. Жалости не было. Сочувствия тоже. Ни к князю, ни к княжичу.

Черкасов не лгал, дядя это подтвердил бы. Ради одного своего греха князь готов был сжечь всё. Пусть горит, лишь бы ему самому стало легче. Это было не раскаяние.

Это был эгоизм, такой полный и такой чистый, что дальше некуда. И лицемерие, которое двадцать лет называло себя отцовской строгостью, а теперь, когда его прижали, назвалось отцовской любовью.

Юсупова признание тоже не тронуло. А вот дядю оно задело. Всеволод понял это, когда почувствовал на себе его быстрый взгляд. Он сделал вид, что ничего не заметил. Сейчас было не время.

— Рука была ваша, Владимир Павлович. И остановить её вы могли в любой день, — медленно произнёс Юсупов. — Для этого не нужны были ни Оболенский, ни источник, ни Собрание.

Черкасов не ответил. Он смотрел на князя, и лицо у него было такое, будто его ударили наотмашь.

— Поздно, — сказал он хрипло.

— Да, — согласился Юсупов. — Теперь поздно.

Отвернулся от него и позвонил в колокольчик. Вошли жандармы, и Черкасов нехотя поднялся. Он не обернулся на пороге и вышел молча.

Когда дверь за ним закрылась, Юсупов встал из-за стола, подошёл к окну и с усилием, будто ему не хватало воздуха, распахнул форточку. В кабинет ворвался морозный воздух. Бумаги на столе шевельнулись. Князь постоял, глядя во двор, и заговорил, не оборачиваясь:

— Скоро будем допрашивать Глеба, Всеволод Кириллович.

Больше он ничего не прибавил, да и не нужно было. Всеволод понял и поднялся.

— Его Величество ждёт доклада, — сказал он. — Я поеду.

Юсупов коротко кивнул. Всеволод уже шагнул к двери, когда за спиной скрипнул стул. Дядя поднялся со своего места и окликнул его.

— Приезжайте к нам после праздников. Все втроём, с Вячеславом и Александрой Николаевной. Лидия будет рада. И я… тоже.

— Будем, — коротко отозвался Всеволод. — Будем, дядя.

Пётр Сергеевич кивнул в ответ.

Всю дорогу до дворца Всеволод смотрел в окно экипажа, на застывшую белоснежную Неву и думал.

Михаил Оболенский пришёл к Черкасовым в октябре, ещё до того, как Саша очнулась в этой жизни. Выходит, он уже тогда приглядывался и заранее расставлял фигуры. Довольно скоро он понял, что с Сашей на этот раз ничего не получится: она ему не верит и союзницей его не станет. И после этого ему потребовалось от неё избавиться, чтобы начать новый круг, где она бы усилила его по доброй воле, и он бы очутился, наконец, в том вечере, когда погибли его отец и старший брат.

В способах достижения своей цели Оболенский себя не ограничивал.

Пробовал всё, что попадалось под руку: источник, Черкасовы, Собрание, смута, родовые распри. Для него годилось всё.

Игры со временем сыграли с Оболенским злую шутку. Кто столько раз переписывал прожитое, перестаёт понимать, где явь, а где черновик. Для Михаила мир давно стал черновиком, а люди в нём — строчками. Не вышло — скомкал лист и начал снова.

Экипаж качнуло на повороте, и Всеволод очнулся. Мимо уже тянулась дворцовая ограда. Он одёрнул мундир и заставил себя сосредоточиться.

Ждать аудиенции пришлось недолго. Минут через десять, которые Всеволод простоял у окна, глядя на заснеженную площадь, двери кабинета распахнулись.

Государь сидел за столом. Перед ним лежали бумаги, и он не отложил их, только поднял глаза.

— Докладывайте, Всеволод Кириллович.

Он коротко рассказал, как прошёл допрос. Император слушал, не перебивая, и по лицу его нельзя было понять, что из этого для него ново, а что он узнал от Оболенского. Лишь под самый конец, когда Всеволод дошёл до того, ради чего Черкасов вообще связался с княжичем, спокойное лицо Государя дрогнуло.

— Трус, — бросил он. — Какой же трус!

Прежде Всеволод ни разу не слышал, чтобы император повышал голос. Казалось, ничто не может его задеть. Даже в тот день, когда открылась правда про Сашу, и он узнал, что стало с империей и с ним самим в её прошлой жизни, он был спокойнее.

А сейчас на скулах у него проступили красные пятна, и правой рукой он, сам того не заметив, скомкал лист, который читал.

Длилось это не дольше вздоха, но Всеволод успел увидеть. И понял, что видел больше, чем ему полагалось.

— Поднятую руку опускают, Всеволод Кириллович. Или останавливают на полпути. — Император говорил теперь тихо. — А коли не вышло, идут и просят прощения. Это трудно, но иного способа нет.

Он помолчал и добавил тише:

— Когда у вас с Александрой Николаевной будут дети, помните об этом.

— Не забуду, Ваше Величество.

Всеволод впервые видел перед собой не императора, а просто человека. Отца, у которого тоже есть сын.

Император коротко кивнул и больше об этом не заговаривал. Он разгладил смятый лист, положил его к остальным бумагам, и когда повернулся к нему, перед Всеволодом опять сидел Государь.

— То, что я услышал от вас и что сказал князь Черкасов, совпадает с тем, что поведал мне Михаил Оболенский, — произнёс он прежним бесстрастным голосом.

Всеволод вспомнил вчерашнюю ночь и разговор с Сашей. Она оказалась права. Вечером он скажет ей об этом. Пусть порадуется.

— Я знал, что задумал Черкасов, — продолжил Государь. — Мог арестовать его заранее, без шума. Но этот гнойник следовало вскрыть разом, одним днём.

Он поднял голову, посмотрел на Всеволода и прибавил медленнее, будто размышлял вслух:

— Впереди у нас много работы, Всеволод Кириллович. И большие перемены. Но это после. Нынче поезжайте домой, отдохните. Завтра я вас не жду, вы свободны от службы на весь день. Я помню, что у брата княгини малое совершеннолетие.

— Благодарю, Ваше Величество.

Из дворца Всеволод вышел уже в сумерках. Он сел в экипаж и закрыл глаза. Думать ему не хотелось. Домой он приехал рано, ещё до ужина. Из столовой тянуло свежей выпечкой, и он пошёл на запах.

Саша и Слава пили чай. Мальчишка что-то рассказывал ей, размахивая свободной рукой, и котёнок, свернувшись у него на коленях, недовольно вздрагивал от каждого взмаха. Саша слушала, подперев щёку ладонью, и улыбалась.

Она подняла глаза и увидела его. Улыбка не пропала, только стала другой: удивлённой и такой радостной, что у Всеволода потеплело внутри, будто он с мороза выпил горячего.

— Ты рано! — следом за радостью пришла тревога. — Что-то случилось? Ты здоров?

— Ничего не случилось. Меня отпустили до послезавтра.

Саша повела бровью и прищурилась. Он видел, что ей не терпится узнать, но решил, что это обождёт до вечера. Ничего не изменится, если про Черкасова он расскажет ей ночью. А пока... пока было одно дело поважнее старого князя.

В гостиной подле окна пустовал угол.

— Поедем за ёлкой? — предложил Всеволод. — Прямо сейчас. Пока базары не закрылись.

Слава подскочил, забыв про котёнка, и тот обиженно мяукнул.

— За ёлкой?! — переспросил он, и глаза у него сверкали.

Глядя на него, Всеволод ощутил укол вины. Он кивнул и повернулся к жене.

— Ну? Что скажешь?

Пока Слава возился с котёнком, жена подошла к нему и тихо спросила, чтобы брат не слышал:

— Шов не болит?

— Нет.

— Тогда едем.

Саша обернулась к двери и позвала:

— Тимофей Иванович! Велите закладывать сани.

Потом снова посмотрела на мужа и нахмурилась, будто только сейчас сообразила.

— А ёлочные игрушки у нас есть?

Всеволод подумал. В этом доме прежде не было ни ёлки, ни детей, ни Рождества.

— Нет, — сказал он. — Купим.