Глава 91

На Сенной было шумно и людно. На площади прямо в снегу стояли ёлки: высокие, в два человеческих роста, и совсем маленькие, по пояс. Между рядами горели костры, и возле них грелись продавцы.

Слава выбрался из саней прежде, чем они толком остановились, и я едва успела поймать его за рукав.

— Не убегай далеко.

— Не убегу! — крикнул он уже на ходу.

Всеволод неторопливо вылез следом, огляделся и пошёл за ним. Я смотрела, как он идёт между рядами, и как Слава то и дело оглядывается на него через плечо, проверяя, здесь ли он.

Выбирали долго. Слава обошёл, кажется, весь базар. Большие ёлки он отверг сразу, а под конец остановился у невысокой, ему по плечо, пушистой и густой.

— Эту, — сказал он.

Игрушки мы купить не успели. В Гостином дворе лавки уже закрывались, приказчики гасили свет и опускали ставни, а на базаре торговали одними ёлками. Я расстроилась, но Слава, кажется, даже не заметил. Ему было довольно ёлки.

Её привязали к отдельным саням, и она ехала за нами всю дорогу. Слава сидел, повернувшись назад, и не сводил с неё глаз, словно боялся, что её отнимут.

Мы уже свернули на нашу улицу, когда он вдруг сказал, не оборачиваясь:

— В приюте никогда не было ёлок.

— Теперь будут, — сказала я.

Ёлку мы поставили в гостиной, в пустом углу у окна.

Украшать было нечем. На кухне нашлись мелкие красные яблоки и конфеты в пёстрых фантиках, которые кухарка берегла к празднику. Яблоки мы подвешивали на нитки, а конфеты Слава привязывал за хвостики фантиков. Из спальни я принесла свои ленты, снятые со шляпных коробок, и завязала банты на концах веток.

Всеволод сидел в кресле у камина и смотрел.

— На следующий год купим игрушки, — пообещала я Славе, когда иссякли наши нехитрые украшения.

— По-моему, и так хорошо, — отозвался Слава, не отводя от ёлки восторженного взгляда.

Ночью Всеволод рассказал мне про Черкасова. И про руку, которую старый князь хотел остановить.

Я слушала его и вспоминала Глеба из прошлой жизни. Как он бледнел, когда в доме раздавался отцовский голос, и как потом, оставшись со мной наедине, отыгрывался за этот страх. Пожалеть Черкасова у меня не вышло, даже захоти я.

Но я и не хотела.

Муж не стал ничего спрашивать про Глеба из прошлого, и я была ему за это благодарна больше, чем смогла бы выразить словами.

Всеволод уснул, а я ещё долго лежала без сна.

Завтра Славе исполнялось десять. Малое совершеннолетие. День, когда в детях просыпается дар. Или не просыпается...

Я помнила свой десятый день рождения. Помнила, как отец с утра ходил по дому, то и дело останавливаясь в дверях детской, где сидела я. К вечеру останавливаться он перестал.

За ужином на столе стоял пирог с вишнёвым вареньем. Отец посмотрел на меня через стол долгим, тяжёлым взглядом, отодвинул тарелку, встал и ушёл к себе в кабинет. Резать пирог без него никто не посмел. Его унесли на кухню целым, и я легла спать, так и не попробовав ни куска.

Дар Вяземских угасал задолго до меня, поколение за поколением, и отец понимал это лучше всех. Моей вины не было. Но в тот вечер он был разочарован во мне, и я проплакала всю ночь.

У Славы всё будет иначе.

Это я пообещала себе твёрдо.

Подарок мы вручили ему до завтрака. Ещё до Пскова я заказала для него ящичек чертежных инструментов. Как называется половина того, что в нём лежало, я не знала и сама.

Зато Слава, кажется, знал название каждого предмета.

— Это мне? — спросил он почему-то шепотом, не смея ничего взять в руки.

— Конечно, тебе, — чужим голосом подтвердила я и откашлялась.

Осторожно, двумя пальцами он достал из ящичка циркуль. Держал он его так бережно, словно тот был сделан из стекла.

— Красивый, — сказал он и сглотнул.

И поднял на меня глаза, в которых было столько всего сразу, что я отвела взгляд, чтобы не расплакаться за завтраком.

Потом мы сели за стол, и первым делом разрезали пирог с ягодной начинкой.

— Вчера дядя приглашал нас всех к себе после праздников, — рассказал Всеволод между делом. — Я обещал быть.

Слава не слушал. Он уже примерял циркуль к краю скатерти.

Весь день я старалась не смотреть на брата слишком пристально. Мне не хотелось, чтобы он понял, что я жду. Я знала по себе, каково это, когда ждут.

Утром он был счастлив и шумен. Разложил на столе в кабинете лист и до обеда что-то чертил. Каждые полчаса прибегал показать то мне, то Всеволоду. Он подолгу разглядывал чертежи и задавал вопросы, на которые Слава серьёзно и подробно отвечал.

После обеда он прибегать перестал, а к вечеру я нашла его в гостиной. Он сидел на ковре перед ёлкой, обхватив колени, и смотрел на неё. Рядом с ним лежал закрытый ящичек с чертежными инструментами.

Слава не обернулся, хотя наверняка слышал мои шаги. И по тому, как он сидел, сгорбившись, подтянув колени к самому подбородку, я поняла, что он весь день тоже ждал.

И, кажется, не дождался.

— Слава, — позвала я.

Он не ответил, только крепче обхватил колени. Я подошла и опустилась рядом на ковёр, подобрав юбку.

— Послушай меня… Я ведь тебе уже говорила, но скажу ещё сколько угодно раз. Неважно, проснётся дар или нет. Слышишь? Совсем неважно. Он не всегда приходит к малому совершеннолетию, бывает, что и позже. У тебя впереди целая жизнь, и в ней будет столько всего, что…

Договорить я не успела. Слава вдруг дёрнулся всем телом и упал навзничь, прямо на ковёр. Спина у него выгнулась дугой, пятки забили по полу, пальцы скрючились. Глаза закатились так, что видны были одни белки.

Я закричала и бросилась к брату, схватила за плечи, пытаясь удержать. Где-то в доме грохнула дверь, послышались тяжёлые быстрые шаги по лестнице.

И так же внезапно, как началось, всё кончилось.

Слава обмяк, а потом резко открыл глаза и вцепился в мои плечи обеими руками. Дышал тяжело и хрипло, как после долгого бега, и вжимался в меня всем телом.

Я обхватила его и погладила по голове, чувствуя под ладонью мокрые от пота волосы.

— Что такое, — повторяла я, и голос у меня срывался. — Что такое, Славушка, что такое?..

Он не отвечал. Его колотила крупная дрожь.

— Я был там...

— Где?

— В приюте. — Он поднял белое лицо и поглядел на меня. — В своей спальне… Я был маленький, совсем маленький.

Я не могла вымолвить ни слова.

— Я там долго был, — прошептал Слава и вцепился в меня сильнее. — Очень долго. А потом меня дёрнуло, и я опять тут… Саша, сколько меня здесь не было?

— Нисколько, — отозвалась я онемевшими губами. — Миг. Ты упал и сразу очнулся.

Поверх макушки брата я посмотрела на застывшего в дверях Всеволода. Рукой он держался за дверной косяк.

Не может быть. Этого просто не может быть.

В прошлой жизни у Славы проснулся дар Вяземских. Я до самой смерти не забуду тот вечер в кабинете Глеба...

Брат усиливал Черкасова. Он сын моего отца, мой брат по отцу. В этом я не сомневалась ни минуты. Это я знала точно.

Значит, всё дело в его матери.

О которой никто ничего толком не знал.

Значит, его мать из Оболенских.

Слава вдруг всхлипнул, раз, другой, и разрыдался. Уткнулся мне в плечо, и от всхлипов вздрагивала вся его худая спина.

— Ты здесь, — говорила я ему в макушку и гладила по мокрым волосам. — Слышишь? Ты здесь. Ты дома. С нами. Никакого приюта больше нет, Славушка. Его нет.

Он мотал головой и не отпускал меня. Со спины неслышно подошел Всеволод. Он опустился рядом на пол и поднял Славу на руки. Я видела, как у мужа на миг сжались губы, когда он выпрямлялся: шов. Но брат уже обхватил его за шею обеими руками и прижался щекой к плечу, и Всеволод понёс его к лестнице.

Я пошла следом. В детской муж уложил Славу на постель, и к нему на грудь тотчас запрыгнул котёнок. Я укрыла брата одеялом и присела на край кровати. Он вцепился в мою руку.

— Не уходи...

— Не уйду.

Всеволод постоял у изголовья, потом молча придвинул стул и сел, широко расставив колени и сцепив руки в замок.