Глава 92

Слава ещё долго вздрагивал и что-то бормотал в полусне, и я сидела подле него, пока он не задышал ровно и глубоко. Только тогда я осторожно высвободила пальцы, подоткнула одеяло и вышла. Всеволод вышел следом и бесшумно притворил дверь.

В нашей спальне я без сил рухнула в кресло перед зеркалом и спрятала лицо в ладонях.

— А это точно дар Оболенских? Может, он просто… видит прошлое?

— Ты сама знаешь, что нет... — тихо сказал Всеволод. — Нет такого дара, чтобы только видеть прошлое. Никогда не было.

Он подошёл сзади и положил ладони мне на плечи. Я почувствовала их тяжесть и тепло сквозь тонкую ткань платья. Потом его пальцы медленно, с нажимом прошлись вдоль шеи вниз, к лопаткам, и обратно.

Я опустила руки на колени и подняла голову. В зеркале я видела нас обоих: себя, бледную, с растрепавшейся причёской, и его за спиной, в расстёгнутом сюртуке. Всеволод вытащил из прически первую шпильку, затем потянул остальные. Волосы тяжело упали мне на спину. Он собрал их ладонью, отвёл в сторону и снова взялся за плечи.

Я зажмурилась и откинула голову ему на грудь.

— Что нам теперь делать?.. — спросила я, не открывая глаз.

Руки его на миг замерли.

— Кто его мать? — продолжила я. — Как отец мог… почему она?.. Почему Славу отдали в приют?.. Я прежде была уверена, что его мать из простых. Что это была случайная связь, что она родила и была вынуждена отдать ребёнка... Но если она из Оболенских… — Я покачала головой. — О случайности и речи быть не может. Княжна не мимолётная знакомая. Отец знал, кто она такая. Не мог не знать. И она знала...

Я замолчала. Отца уже не спросишь.

Но был ведь ещё один человек.

— Твой дядя, — сказала я, запрокинула голову и взглянула на Всеволода. — Пётр Сергеевич знал про Славу с самого начала. Я ведь у него и спрашивала о брате. Он знал, где тот приют, знал, что Слава есть. Может, он знает и про мать?

Муж медленно покачал головой.

— Дядя молчал столько лет. И молчал, даже когда был на меня зол. Когда я взял фамилию деда, когда ушёл из рода... Если бы он знал что-то такое, неужели не бросил бы мне или тебе это в лицо? Хоть раз. В сердцах. Он ни разу и словом не помянул.

— Может, и не знает, — согласилась я.

Помедлив, Всеволод скользнул ладонями к спинке платья и принялся неторопливо расстегивать крючки.

— А может, — прибавила всё так же негромко, — некоторые обещания гораздо сильнее обид.

— Значит, надо спросить, — произнёс он решительно. — И не после праздников, а завтра.

Я вздохнула. Конечно, мы нарушим все приличия, когда напросимся в гости без должного предупреждения. Но иного нам не оставалось.

— Отправь ему с утра, как можно раньше, записку. Тогда не свалимся Петру Сергеевичу совсем неожиданно.

— Хорошо.

— И Славу возьмём с собой.

Я не представляла, как после случившегося смогу оставить брата и уехать… А если его дар вновь вырвется на свободу? И он отправится в прошлое, а когда вернётся, рядом никого не окажется?

Нет. Даже думать об этом не хотелось.

— Возьмём, — сказал Всеволод. — Конечно, возьмём.

Ночью я ещё дважды вставала и проверяла, спит ли в детской Слава. Оба раза, когда я заглядывала в спальню, котёнок поднимал голову и смотрел на меня жёлтыми глазами, будто спрашивал, отчего так поздно я разгуливаю по дому.

Утром, когда ещё даже не рассвело, Всеволод, накинув халат, написал дяде записку с просьбой принять нас нынче же по безотлагательному делу.

К завтраку Слава спустился сам. Сел на своё место, взял ложку и долго смотрел в тарелку, не притрагиваясь. Ящичек с инструментами остался наверху. Я подумала, что вчера в это время он примерял циркуль к скатерти, и с трудом задушила всхлип.

— Ты как? — спросила я.

— Хорошо, — отозвался он, не поднимая глаз. Помолчал и прибавил еле слышно: — Оно больше не вернётся?

Я не знала, что ответить. Всеволод отодвинул в сторону чашку кофия.

— Вернётся, — сказал он прямо, не смягчая. — Это твой дар, Слава. Он проснулся вчера, как и положено, к малому совершеннолетию. Теперь он твой. Ни лучше, ни хуже, чем у других. Просто другой. Научишься им владеть, и он перестанет тебя пугать.

Слава слушал, наморщив лоб, и водил ложкой по краю тарелки.

— Но я же Вяземский, — сказал он рассеянно, будто сам с собой. — У Саши совсем другой дар…

И осёкся. Поднял на меня глаза, и в них плеснулся такой испуг, какого не было даже вчера, когда он очнулся на ковре.

— Я ведь Вяземский? Да?

— Конечно, да, — торопливо сказала я. — Ты мой брат. Ты сын нашего отца.

Он смотрел на меня ещё мгновение, будто проверял, не лгу ли, потом кивнул и снова опустил глаза в тарелку.

А я вдруг подумала о матушке.

Знала ли она тогда что-нибудь? Хоть что-то?..

Мы не виделись уже несколько недель, и я точно знала, что к ней с расспросами не пойду никогда.

Ответ от Ланского привезли поразительно быстро. Мы ещё сидели за столом, когда в прихожей хлопнула дверь, и Тимофей Иванович внёс на подносе конверт. Всеволод вскрыл его, бегло прочитал записку и протянул мне.

«Мой дорогой Всеволод, ждём вас к обеду всех троих. Твой дядя».

Я была удивлена. В мыслях я уже приготовилась к отказу, а князь Ланской согласился и ни о чём не спросил.

— Твой дядя умеет считать, — произнесла я задумчиво. — И память у него прекрасная.

Всеволод поглядел на меня, и я поняла, что мысли наши совпали.

— Он знал, какой вчера был день, — сказал муж. — Знал и ждал.

Когда на Миллионной наш экипаж остановился напротив особняка Ланских, я не сразу его узнала. Фасад до самой крыши стоял в лесах, занесённых снегом. Над левым крылом крыши не было вовсе: вместо неё торчали голые стропила, а рядом поблёскивали новые листы жести. Парадное крыльцо заколотили досками. На светлой стене над ним темнела копоть, которую так и не успели отмыть.

Слава поднял голову и долго смотрел на это пятно.

— Что здесь было? — спросил он шёпотом.

— Потом расскажу, — так же тихо ответила я.

Лакей встретил нас у бокового входа и повёл узким служебным коридором. На втором этаже он остановился у дубовой двери.

— Его сиятельство велели проводить прямо к себе, — сказал он и постучал.

— Войдите.

Пётр Сергеевич стоял у окна, заложив руки за спину. Когда мы вошли, он обернулся, и я заметила, что взгляд его сперва упал не на меня и не на Всеволода, а на Славу. Задержался на нём на миг дольше, чем следовало бы, и лишь потом скользнул к нам.

Удивления в его лице не было ни малейшего.

— Проходите. — Он кивнул нам и снова посмотрел на Славу. — Вячеславу, полагаю, лучше пока побыть в игровой, с моими внуками. За ними присмотрит гувернантка. Я слышал утром, что девочки собирались разложить железную дорогу. А после мы его позовём.

Я взглянула на Всеволода, и после небольшого раздумья он коротко кивнул. Князь потянул шнурок звонка.

Слава поднял на меня глаза. В них стояли немой вопрос и испуг.

— Я буду здесь, за этой дверью, — тихо сказала я, наклонившись к нему. — Если что-то случится, я сразу же приду. Хорошо?

— Да, — брат расправил плечи. — Хорошо, Саша.

Я подавила улыбку. Когда в дверях показалась горничная, он пошел к ней, даже не оглянувшись на нас. Выждав, пока в коридоре стихнут их шаги, князь Ланской медленно опустился в кресло у камина и указал нам на диван напротив.

— Садитесь, — сказал он. — Я знаю, зачем вы приехали.

Ходить вокруг да около у меня не было сил.

— Пётр Сергеевич, вы знаете, кто мать Славы?

— Знаю, — ответил он и поднял на меня усталый взгляд. — Я, правда, надеялся, что этот вопрос ни вы, ни кто-то другой мне никогда не зададите… Её звали Ксения. Княжна Ксения Оболенская. Младшая сестра князя Андрея, на десять лет его моложе. Замуж она так и не вышла. Жила отдельно от брата, в Москве, в доме покойной тётки, и в Петербурге бывала редко. С вашим отцом они встретились…

Князь Ланской запнулся и посмотрел на меня.

— Говорите, — сказала я. Голос у меня был чужой, деревянный. — Я хочу знать.

— Он любил её, Александра Николаевна. — Пётр Сергеевич сказал это тихо и прямо, не отводя глаз. — Не стану вам лгать. Это не было мимолетным увлечением... Это тянулось годами.

Я сглотнула и медленно выдохнула через нос.

Пётр Сергеевич, верно, почувствовал, что у меня внутри, потому что умолк и подождал, пока я снова смогу его слушать.

— Когда случилась трагедия в доме Оболенских, Ксения была в Москве. — Он потёр переносицу. — После той ночи её фамилия сделалась клеймом. Мы ничего толком не знали, но боялись, потому ваш отец увёз её из Москвы и спрятал в глуши. Там она и родила... И через две недели умерла от родильной горячки.

— Как Вячеслав оказался в приюте? — спросил Всеволод.

— Николай Александрович не мог взять его к себе. Он привёз его в Петербург и попросил меня помочь. И взял с меня слово молчать. Я помог. Вот и всё, что я знаю.

Стало быть, мой отец любил женщину, которая не была моей матерью. Любил её. А как умерла, похоронил и отвёз своего сына в приют.

Я сглотнула огромный комок, что застрял в горле. Было мерзко.

— Значит, князь Андрей Славе дядя, — медленно проговорила я. — А Михаил…

— Двоюродный брат.