Глава 93

Я сидела и смотрела на огонь, и в голове у меня было пусто и звонко. А потом из этой пустоты всплыл вопрос, который не давал мне покоя со вчерашнего вечера.

Почему не дар Вяземских?

В прошлой жизни у Славы проснулся наш дар. Благодаря ритуалу, но всё же. Брат усиливал Глеба и ни разу за все те годы не уходил в прошлое.

Кровь Оболенских текла в нём и тогда, но спала. Почему же в этой жизни проснулась она?

Спросить об этом прямо я не могла. Пётр Сергеевич не знал и не должен был знать, что я помню жизнь, которой для него никогда не было.

— Почему именно их дар? — сказала я осторожно. — Отчего не наш? Слава ведь Вяземский по отцу. Я думала… мы все думали, что в нём проснётся то же, что во мне.

Пётр Сергеевич развёл руками.

— Чья кровь возьмёт верх, этого никто наперёд не скажет, Александра Николаевна. Бывает так, бывает эдак. — Он кивнул на Всеволода, и уголок рта у него дёрнулся, то ли в усмешке, то ли от горечи. — Племянник мой по отцу Ланской, а кровь в нем проснулась дедова. Демидовская.

Муж чуть заметно повёл плечом, но промолчал.

— Так что я не знаю, — закончил князь. — Никто не знает... Но если вы хотите понять, а не гадать, спросите у княгини Юсуповой.

— Отчего у неё? — Я удивилась.

— Она слышит искру. В старых родах её издавна зовут на крестины, посмотреть младенца.

И я вспомнила.

Слава жил у Юсуповых, пока мы были в Пскове. А когда мы вернулись и приехали за ним, княгиня вышла проводить нас, и я заметила, как она быстро, искоса взглянула на Славу. Заметила да так и оставила.

Может, уже тогда она услышала что-то? Почуяла в Славе Оболенского?

И сказала о том мужу. Я была уверена.

Мне нужно было поговорить со Всеволодом и рассказать ему о том взгляде княгини.

Но в голове у меня всё равно засело другое. Я не могла перестать думать об этом с той минуты, как князь произнёс «приют».

Отец отдал Славу в приют. Сам. Своими руками. А потом каждый день садился за стол завтракать, разворачивал газету и курил, пока на другом конце Петрограда его сын рос среди казённых простыней, пустых мисок и чужих голосов. В месте, где его били. Где не было даже ёлки.

Это я никогда ему не прощу. Можно простить измену, пренебрежение, слабость духа. Глупость и трусость можно простить. Но не подлость.

Боже, подумала я вдруг.

Как я расскажу об этом Славе?..

Пётр Сергеевич больше ничего не прибавил. Посидел ещё, глядя в огонь, потом тяжело поднялся из кресла, и я поняла, что разговор окончен. Всё, что он знал, он сказал.

— Отобедаете с нами? — спросил он уже другим голосом. — Стол накрыт, внуки будут рады.

— Благодарю, дядя, но нынче нам нужно домой, — ответил Всеволод. — Мы непременно приедем после праздников, как обещали.

Князь Ланской кивнул, словно иного и не ждал. У дверей кабинета он вдруг остановился и коротко, неловко похлопал племянника по локтю. Кажется, он и сам не знал, зачем это сделал. Всеволод посмотрел на его руку, потом на него и чуть склонил голову. Больше ничего сказано не было.

Славу мы нашли в игровой на полу среди рельсов и крохотных жестяных вагончиков. Две девочки в одинаковых бантах спорили, чья очередь заводить паровоз, а он сидел между ними и ждал. Увидев нас, он вскочил так поспешно, что задел коленом стрелку, и рельсы разъехались.

— Уже?

— Уже, — сказала я.

Он вздохнул, бережно поставил паровоз на пол и пошёл одеваться.

В экипаже он сел между нами и долго молчал. Я смотрела на него и думала, с чего начать.

— Слава, Пётр Сергеевич рассказал нам о твоей маме...

Брат сперва вздрогнул, потом замер. Даже дышать, кажется, перестал.

— Её звали Ксения. Она очень тебя любила. И умерла, когда ты был совсем маленький, тебе было всего две недели. Ты её не помнишь, ты и не мог её запомнить... Твой дар от неё. Это её подарок тебе.

Я не знала, любила ли она его. Наверное, любила. Две недели — это совсем немного, но, должно быть, достаточно. И мне было всё равно, правда ли это. Ему нужно было это услышать, и я сказала.

Слава смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и я видела, как у него задрожал подбородок. Он сильно прикусил губу, пытаясь удержаться. Не вышло. Он коротко, сдавленно всхлипнул и вдруг развернулся и уткнулся лицом Всеволоду в грудь, в жёсткое сукно шинели.

Всеволод не сразу понял, что делать. Рука его на миг повисла в воздухе, а потом медленно опустилась Славе на спину, и он прижал мальчика к себе. Поверх его макушки он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела тот же вопрос, что стоял у меня в горле: правильно ли мы делаем?

Я не знала. Но говорить надо было дальше.

— Слава, — я коснулась его вздрагивающего плеча. — Послушай. Тебе нечего бояться. Слышишь? Твой дар не хуже и не лучше, чем у других. Так бывает, когда оба родителя из сильных родов: никто наперёд не знает, какая кровь возьмёт верх. Всеволод ведь родился Ланским, а у Ланских все менталисты. В нём же проснулся дар деда по матери. Демидовский. Боевой.

Слава чуть повернул голову и глянул на Всеволода одним мокрым глазом. Я перевела дух и сказала то, чего не собиралась говорить, но слова уже сами шли:

— Вот и мы… — Я запнулась и взглянула на мужа. — Мы ведь тоже не знаем, какой дар достанется нашему ребёнку. Может, мой, а может, Всеволода. А может, вовсе никакого. И будем рады любому.

Муж поднял на меня глаза и долго смотрел, ничего не говоря. Потом свободной рукой нашёл мою руку на сиденье и накрыл её ладонью.

Слава затих у него на груди. Всхлипы становились реже, дыхание выравнивалось.

— Ксения, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Красивое имя.

— Красивое, — согласилась я.

— А мой… наш отец? — Он запнулся. — Получается, он меня отдал?

Я открыла рот и не нашла ни одного слова, которое не было бы ложью. Сказать «он не мог иначе» я не могла и не хотела. Сказать правду, то, что я думала о нём в кабинете Петра Сергеевича, не могла тем более.

Ответил Всеволод.

— Отдал, — сказал он прямо, и я вздрогнула. Он не смягчил и не стал увиливать. — Он испугался, Слава. Взрослые тоже боятся. И когда боятся, часто поступают дурно, а потом всю жизнь не могут этого поправить. Это его вина. Не твоя. Слышишь? Твоей вины тут нет ни капли.

Слава долго молчал, уткнувшись ему в шинель.

— А теперь ты с нами, — прибавил Всеволод тише. — И больше тебя никто никуда не отдаст.

Брат не ответил. Только кивнул, раз, коротко, не отрываясь от его груди.

Дома Слава почти сразу ушёл к себе. Сказал, что хочет посидеть один, и я не стала его удерживать. Сквозь неплотно прикрытую дверь детской я видела, как он устроился на подоконнике с котёнком на коленях и смотрел на улицу, где уже зажигали фонари.

Всеволод прошёл в кабинет, сел за стол и придвинул к себе бумагу. Я шагнула следом и остановилась у двери.

— Кому?

— Юсупову. Что нам нужно увидеть княгиню. А завтра утром я поеду к Государю и доложу.

Я знала, что так и будет. И всё равно, услышав это вслух, почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Оболенские. Род, который четверть века назад нашёл источник и хотел забрать его себе целиком. Род, чьё имя сделалось клеймом за одну ночь. Михаил сидел в Петропавловской крепости, обвинённый в злоумышлении на Государя, и о нём нельзя было даже говорить вслух. А теперь в моём доме, на подоконнике, с котёнком на коленях, сидел его двоюродный брат.

Опалы я не боялась. Государь не стал бы мстить ребёнку за родню. Но вопросы будут. Подозрения будут. И шепотки в Собрании, когда об этом прознают, а прознают обязательно.

— Всеволод, его ведь у нас не заберут? Не отдадут никому на воспитание? Под надзор, к Юсупову, в какой-нибудь корпус?..

Муж смотрел на меня, и в уголках его губ пряталась едва заметная улыбка, та самая, которую я научилась видеть только недавно.

— Саша, кто, по-твоему, осмелится забрать что-нибудь у тебя? Да ещё брата?

Я взглянула на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно.

— И потом, — прибавил Всеволод уже хмуро. — Я не отдам.