Глава 94

Аудиенция у Государя прошла так гладко, как только может пройти аудиенция у Государя.

Всеволод уехал во дворец затемно и вернулся к обеду. Император выслушал его и не выказал ни удивления, ни гнева. Муж был почти уверен, что о Славе Государь знал и прежде, от Юсупова, а Юсупов от жены. Император сказал только, что мальчик остаётся с нами. А потом прибавил, будто между делом, что во дворце довольно пустых покоев, и семья начальника его охраны вполне могла бы в них поселиться.

— И что ты ответил? — спросила я, холодея.

— Поблагодарил. — Всеволод пожал плечами и хмыкнул. — И всеподданнейше просил дозволения жить своим домом.

— И Государь согласился?

— Согласился, но велел подыскать нам дом поближе ко дворцу.

За прошедшее время Слава немного успокоился. В прошлое он больше не проваливался, и дар никак о себе не напоминал, словно, проснувшись, снова задремал. Слава опять сидел над чертежами и за ужином расспрашивал Всеволода про паровозы. Только иногда, посреди разговора, вдруг умолкал и прислушивался к себе.

Княгиня Юсупова приняла нас лишь через несколько дней. Верно, колебалась и уж точно советовалась с мужем. К ним мы поехали вдвоем, Слава остался дома. Визит оказался коротким: Дмитрий Павлович отсутствовал, а княгиня лишь подтвердила то, о чём мы уже догадались.

Дар Славы она «услышала» в ту неделю, пока мы были в Пскове, и сказала мужу. Дар Оболенских у него проявился, потому что магия берегла себя. Вяземские больше не угасали, ведь в этом настоящем я обрела родовую силу. Оболенских же почти не осталось, судьба Михаила пока не определена, но едва ли у него будут свои дети. Их дару не хотелось умирать, потому он проснулся в Славе.

С первых чисел января к брату стали ходить учителя. Его учили русскому языку и словесности, арифметике и геометрии, французскому и немецкому, истории и географии. А по четвергам у него было черчение, и ради этих четвергов Слава, кажется, и жил всю неделю.

Всеволод подобрал для него охрану. Двое мужчин присутствовали на каждом занятии, и первую неделю брат дулся и косился на них исподлобья. Потом привык.

Мое назначение на должность статс-дамы император огласил в начале января, и с того дня я стала бывать во дворце почти ежедневно. Я сопровождала его на аудиенциях, совещаниях и докладах, а когда не была занята с ним, вынужденно коротала время с другими придворными дамами. Была среди них и моя старая знакомая, княгиня Обухова.

Единственной, с кем было приятно, оказалась Лидия Ланская. Её муж служил при дворе, и она состояла при императрице.

В гостиных Лидия трещала о платьях, и дамы, кажется, всерьёз считали её дурочкой. Я помнила её другой: в прожжённом розовом платье и с копотью на щеке. Поэтому, когда она при Обуховой ахала над чьим-то новым кружевом, я опускала глаза в чашку, чтобы не рассмеяться.

Однажды, выйдя из гостиной после двух часов чая, я не удержалась и спросила, как она это выносит.

— Ах, Александра, — Лидия округлила глаза. — Да ведь это очень удобно. Дурочке всё рассказывают. При дурочке всё говорят. А спроси потом, кто разболтал, никому и в голову не придёт.

Она поправила перчатку.

— Вам бы тоже не мешало. Но вам уже поздно. Вас видели на Собрании, — и, ухмыльнувшись, Лидия мне подмигнула.

Со Всеволодом мы теперь виделись во дворце чаще, чем дома. Вместе сопровождали императора, когда он желал присутствовать на допросах Черкасовых. Старый князь за эти недели полностью поседел, с Глеба сошел весь былой лоск.

Ездили мы и в Петропавловку. Дальше коридора ни меня, ни Всеволода не пускали. Пока император говорил с Оболенским, мы стояли у стены. Михаила мы ни разу не видели, и к нему не пускали никого, кроме Государя. И никто не знал, что будет с ним дальше.

На второй неделе января Всеволода на несколько дней отправили под Псков. Государь хотел, чтобы он проследил, как «закрывают» источник.

Расселить городок оказалось не так просто. Сперва по уезду, потом по губернии поползли слухи, и сохранить всё в тайне уже не вышло. Оттого и спешили. Работали в несколько смен, днём и ночью. Государь хотел, чтобы всё было сделано ещё до оттепели. За пять дней, что он там провел, Всеволод спал, кажется, часов десять.

Домой он вернулся поздно вечером, поел и лёг. Я села рядом, и он положил голову мне на колени. Волосы у него на висках стали жесткими, и я перебирала их, пока он не заговорил.

— Он изменился, — сказал муж.

— Кто?

— Что. Источник. С того раза, как мы там были.

— Как изменился?

Всеволод долго молчал. Я водила пальцами по его лбу, от переносицы вверх, к волосам, и складка между бровей не расходилась.

— Не знаю. Просто чувство не то было.

— Ты сказал императору?

— Сказал. Он ответил, что я устал.

Муж закрыл глаза. Ресницы у него были слипшиеся, веки тёмные.

— Это правда. Я и устал.

Больше он ничего не прибавил. Уснул у меня на коленях, с моей рукой в волосах, и я долго сидела, не шевелясь. Думала о соборе. О том, как сама стояла там месяц назад и как сила проходила сквозь меня. Всеволод не умел ошибаться в таких вещах. Если ему показалось, что там переменилось, значит, переменилось. А император сказал, что он устал.

Мне захотелось поехать туда самой и послушать. Почувствовать. Может быть, я бы поняла, что там не так.

Только кто бы меня отпустил. Всеволод не отпустил бы, это я знала. А император не отпустил бы и мужа со мной. Разве что я поеду сама, никого не спросив.

Я посмотрела на спящего Всеволода и отложила эту мысль. Не выбросила. Отложила.

Через три дня после возвращения мужа из Пскова нас впервые пригласили на заседание Тайного совета.

Заседал он в небольшой комнате на втором этаже дворца. Окна выходили на Неву, и первым, что я увидела, был шпиль Петропавловки за рекой. Я отвернулась от него и стала смотреть на стол. Стол был овальный, вокруг него стояли десять кресел, и возле каждого лежал лист бумаги и карандаш. Горел камин, но всё равно было холодно.

Когда мы вошли, разговор в комнате оборвался на полуслове.

Юсупова я увидела первым. Он сидел по правую руку от пустого кресла во главе стола. Рядом с ним был человек, которого я не знала. Высокий, с широкой, тронутой проседью бородой. Юсупов назвал его: граф Шереметев, министр внутренних дел.

Следующим я заметила князя Долгорукова, который на Собрании огрызался на Игната. После него нас представили пожилому мужчине, оказавшемуся графом Шуваловым.

Князь Ланской сидел дальше всех от двери. Ещё одного мужчину я увидела не сразу, потому что его место скрывала тень. Никогда прежде я с ним не встречалась, но в его лице явственно проступали знакомые черты княгини Юсуповой. Они были похожи, как брат и сестра. Граф Воронцов и оказался ее старшим братом.

Еще несколько мест за столом пустовало. В одном из кресел ещё недавно сидели Черкасовы. А прежде, десять лет назад, другое занимали Оболенские.

Государь вошёл через боковую дверь, и все поднялись. Он коротко кивнул и остановился во главе стола.

— Садитесь, господа.

Представлять нас он не стал. Сказал только, что князь и княгиня Демидовы-Вяземские отныне состоят в Совете, и перешёл к делу.

Дело было одно, и называлось оно преобразованиями.

Император говорил сам.

Всех одарённых в Империи он велел переписать и привести к присяге. Слово «выродок» из казённых бумаг необходимо убрать и запретить чиновникам его употреблять. В Петрограде открывалось училище для одарённых без рода, за счёт казны. Роды лишались права судить своих за дела, связанные с даром. Такие дела отныне разбирало Присутствие.

Отныне в Собрании сидели не одни роды. Одарённые без рода, принесшие присягу и прослужившие Империи не меньше десяти лет без взысканий, получали право на место, и первым таким местом Государь, не называя имени, обещал распорядиться сам. Я посмотрела на Юсупова и поняла, кого император имеет в виду. Игнату оставалось до десяти лет службы меньше года.

Государь договорил и положил руки на стол. Долго было тихо, пока Долгоруков не произнёс:

— Роды этого не примут.

— Роды это примут, князь, — ответил император. — Как приняли присягу. Вопрос только, сколько из них примет это сразу, а сколько после.

И это было всё. Больше ему никто не возражал. Обсуждали сроки, деньги и человека, который мог бы стать начальником училища.

Я слушала и всё время видела перед собой Славу в день, когда забрала его из приюта. Училище для одарённых без рода — это хорошо. А кто доведёт их до училища? Тех, кто ещё не знает, что одарён, кого никто не ищет, кто сидит сейчас в таких же стенах, как сидел мой брат?..

Когда разговор о деньгах стих, я решилась.

— Ваше императорское величество, дозвольте.

Государь кивнул.

— Училище — это хорошо. Только в училище надо ещё попасть. — Я помолчала, подбирая слова. — Мой брат девять лет прожил в сиротском приюте. Я была там. Я видела, как там живут дети. Если мы хотим, чтобы одарённые без рода шли на службу, их сначала надо найти. И найти живыми.

— Вот вы этим и займитесь, княгиня, — сказал император после недолгого молчаливого размышления. — Приютами. Что до начальника приюта, где воспитывался Вячеслав, то дело против него ведётся. Своё он получит.

Я смогла только кивнуть.