Глава 10

Ланской задерживался, потому после вечернего чая я отправилась к матушке. Она сидела в солярии, закутавшись в тёплую шаль, и читала. При моём появлении не подняла глаз, но рука, державшая страницу, дрогнула.

Я села напротив. За окном почти стемнело, и в стёклах красиво отражались огоньки свечей.

— Я хочу поговорить, мама.

Она медленно закрыла книгу, положила её на колени, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Мама, после того как вы передали деньги шантажисту и получили обратно письма, Черкасовы выходили с вами на связь? Напоминали о долге? Требовали чего-нибудь?

Княгиня Ирэн качнула головой.

— Нет. Ни разу.

— Намекали на что-нибудь? Как вам придётся расплачиваться?

— Нет, — матушка поджала губы.

— А их недавний визит? — спросила я. — Они и тогда ничего не сказали?

Она помедлила, перебирая в памяти разговор.

— Анна Аркадьевна говорила о пустяках... — произнесла задумчиво. — Княжич больше интересовался тобой, Александра. О долге не упоминал никто.

— И вы не нашли это странным? Три месяца до срока, положения дел у нашей семьи — плачевное, а кредиторы даже не интересуются, изыщите ли вы средства заплатить?

— Я нашла это обнадёживающим, — отрезала матушка. — Подумала, что княжич серьёзно к тебе расположен, и если дело дойдёт до помолвки... Его отец, князь Владимир, простит мне долг. Ведь мы станем роднёй.

— Мама, — вздохнула я, — а если бы помолвки не случилось? Как вы собирались возвращать двенадцать тысяч?

Она долго молчала. Теребила кисть шали, наматывая бахрому на палец и снова отпуская. Потом заговорила, подбирая слова.

— Перед самой кончиной твоего отца я приняла решение. Хотела рассказать всю правду. О... о том человеке, о письмах и долге. Повиниться. Я знала, что он не простит... — голос её дрогнул.

— И не успели, — сказала я.

— Не успела, — подтвердила она.

Я смотрела на мать. На женщину, которая изменила мужу, попалась на шантаж, влезла в долги к людям, чей сын убьёт — убил бы — её дочь. Которая девять месяцев молчала и надеялась, что всё рассосётся само. И которая теперь сидела передо мной и рутила бахрому на пальце.

— Я намерена заложить наше имение. И ещё хочу перебраться в городской особняк. Как только подмёрзнут дороги, и сани смогут проехать. Я уже отдала необходимые указания, Степан Андреевич составляет список вещей.

Матушка выпрямилась. Шаль сползла с плеча, и она поправила её резким жестом.

— Четыре поколения Вяземских жили в этом доме, Александра. Твой прапрадед здесь родился. Твой отец здесь умер. И ты хочешь отдать его банку?

— Я хочу заложить, а не продать. Это разные вещи.

— Для всего света — одинаковые. Пойдут разговоры, что Вяземские закладывают имение, а, значит, дела совсем плохи.

Я усмехнулась, проигнорировав укоризненный взгляд матери.

— Дела действительно совсем плохи, мама. Это не секрет ни для кого, кроме вас.

Мама вновь поджала губы.

— Переезд в город — и вовсе блажь, — отрезала она. — Зимой, в нетопленый дом, почти без прислуги и без средств. Как мы станем там жить? Что скажут люди?

— А что люди говорят сейчас? — я вскинула бровь. — Или вы не замечали брезгливо-жалостных взглядов те, кто пришёл проститься с отцом? У нас нет денег содержать два дома. Усадьбу я закрою на зиму. В городском особняке протопим те комнаты, которые нужны, остальные запрём. Как здесь.

— А если я не поеду? — спросила княгиня Ирэн, и в голосе прозвучал вызов.

— Это ваше право, мама, — ответила я. — Но усадьбу я всё равно закрою. Здесь будет холодно и пусто. Прислуги не останется.

Негодование вскипело во взгляде матушки, и она сердито фыркнула. В обществе подобных проявлений недовольства она себе не позволяла, но наедине — могла.

— А мои цветы? — она заволновалась и обвела взглядом солярий. — Если никто не будет топить, то цветы погибнут! Твой отец приобретал их для меня последние пятнадцать лет. У нас с ним была традиция, на каждые именины он дарил мне редкое растение...

Цветы не удержали вас от измены, — подумала я ядовито и горько, и сама устыдилась тому, какой колючей злючкой я стала.

И отца от измены тоже не удержали...

— Мы что-нибудь придумаем с цветами, — я вздохнула, пока не представляя даже,чтомы придумаем. — И ещё придётся продать часть драгоценностей.

Как я не хотела этого говорить, но выбора действительно не было.

— М-моих? — у матушки задрожали губы, и она вдруг стала похожа на ребёнка, который вот-вот расплачется, потому что его отправили в спальню без десерта.

— Да, — произнесла я твёрдо. — Несколько отцовских подарков придётся продать.

В прошлой жизни мама за свои драгоценности держалась до последнего. Отец не решался настаивать. Он продавал картины, редкие старинные книги, свою коллекцию оружия, брал в долг, но украшений жены не касался.

— Нам нужно обновить гардероб, раз мы переберёмся в Петроград, — я попыталась подсластить горькую пилюлю. — Пока длится траур, мы можем не посещать театры и приёмы, но после его окончания придётся.

— Ты меня наказываешь из-за измены? — в глазах мамы стояли слёзы. — Ответь, Александра.

— А какие у вас идеи, мама? — спросила я резко. — Что нам делать, откуда взять деньги?

— Тебе нужно выйти замуж, и твой муж позаботится о нас, — с готовностью предложила матушка и даже улыбнулась.

— Быть может, мы выдадим замуж вас?

В моём голосе отчётливо звучала усталость и боль в спине, которая донимала меня весь день.

— Меня? — она удивилась ничуть не наиграно. — Побойся богов, Александра! Я вдова, у меня траур по мужу, твой отец покинул нас совсем недавно.

— У меня тоже траур, но сватать меня вам это не мешает.

От негодования мама стукнула ладонью по книге.

— Как ты разговариваешь с матерью, Александра?!

— Как глава рода, — ответила я устало. — Которая пытается этот род спасти.

Матушка сердито качнула головой, отказываясь на меня смотреть. Я выждала ещё немного, затем поднялась и молча покинула солярий, прикрыв за собой дверь. Спорить дальше я не видела смысла. Мама со мной никогда не согласится, мои решения не примет.

Что же. Я всё равно сделаю то, что задумала.

Идея с замужеством мамы, которую я высказала сгоряча, мне на самом деле не нравилась. Подыскать достойного кандидата в мужья будет непросто. А если не подходить к подбору тщательно, то второй муж лишь добавит проблем. Гораздо разумнее будет приставить к ней в Петрограде компаньонку. Чтобы приглядывала за матушкой и докладывала мне.

В тот день Ланской так и не приехал, зато к вечеру у ворот появились особисты, которые сменили Лисицына. Они ничего от Всеволода Кирилловича не передали, и когда я смотрела на их мрачные, сосредоточенные лица, в груди начинало зарождаться дурное предчувствие.

От которого я старательно отмахивалась, ведь допрос задержанных мог затянуться. Или же случилось ещё что-то. Или — наиболее логичный вариант — Ланской занят на службе. Моё дело у него — далеко не единственное. Вероятно, он решил не тратить впустую несколько часов на поездку в усадьбу.

Про себя я решила, что выжду день-два. За это время поверенный немного окрепнет, и когда я вновь появлюсь в Петрограде, мы подпишем бумаги на залог имения. Заодно осмотрю городской особняк и пойму, во что обойдётся привести его в жилое состояние. Степан Андреевич как раз составит список, я получу деньги за имение, смогу прикупить самое необходимое.

А пока я позвала Вячеслава в отцовский кабинет и достала из отдельного шкафа три толстых тома в кожаных переплётах. Чтобы открыть дверцы, я уколола палец и капнула пару капель своей крови.

— Ого! — с восторгом присвистнул он.

— Шкаф открывается только Вяземским, — пояснила я.

Вячеслав вдруг поник. Сгорбил плечи и отвернулся, принялся носком ковырять ковёр.

— В чём дело? — спросила я строже, чем планировала.

— А мне не откроется, да? — как-то безнадёжно спросил он. — Вы ж говорили, во мне только капля вашей крови.

Горло перехватило. Я протёрла нож и повернулась к Вячеславу.

— Откроется, давай палец, я осторожно уколю...

— Не миндальничайте, — велел он уже бодрым, довольным голосом. — Подумаешь, порез... не маленький, не растаю!

Это была его любимая присказка, и я подозревала, откуда росли её корни.

— Ого! — вновь воскликнул Вячеслав, когда капля его крови упала в специальный сосуд, и он потянул за ручку, и шкаф поддался. — Мать честная!

Я положила на стол три потрёпанных, старых фолианта с золотыми буквами на корешках. Родовые книги Вяземских. Знания о нашей магии, накопленные предыдущими поколениями. Их давно следовало обновить, некоторые страницы уже читались с трудом. Менялись буквы, менялись правила... Ещё немного, и следующие поколения Вяземских уже не смогут разобраться в хитросплетениях старинных букв. Дед и отец не занимались этим. Оставили мне...

— А это что у вас? — Вячеслав подошёл и взглянул на книги.

— Родовые записи. Про магию Вяземских. По ним можно учиться управлять даром, развивать его.

Вячеслав скользнул взглядом по раскрытой странице, увидел убористые строчки от края до края без картинок и сморщил нос.

— А, — протянул он разочарованно. — Просто книжки.

И отошёл к окну, потеряв всякий интерес. Сунул руки в карманы, стал разглядывать что-то во дворе.

— Вячеслав.

— Чего?

— Иди сюда. Мы будем читать.

— На кой? — он обернулся. — Я и так понял, что магия есть. Шкаф-то открылся. Чего ещё?

— Во-первых, прекрати использовать это грубое выражение. Нужно спрашивать: зачем, для чего, почему. Во-вторых, если у тебя проснётся дар на малое совершеннолетие, ты должен уметь им управлять. А для этого нужно упражняться. Долго и упорно.

Вячеслав фыркнул.

— У нас в приюте книжек сроду не водилось. Одна была, с песнопениями и обрядами. Толку-то?

— Толк в том, что без этих книг ты свой дар не освоишь.

— А может, и нету у меня никакого дара, — он пожал плечами с нарочитой небрежностью, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта.

Боялся. Боялся, что дара не окажется и он снова станет никем.

— Это не имеет значения сейчас. Даже если нет дара, ты скоро будешь носить нашу фамилию и обязан знать про родовую магию.

— Не буду я читать, — отрезал Вячеслав и скрестил руки на груди. — Я и букв-то половину не знаю. Чего позориться?

Вот оно.

— Я буду читать вслух. А ты слушай.

— А смысл? — он уставился на меня исподлобья. — Всё равно ж ничего не пойму. Там небось слова — язык сломаешь.

— Есть такие. Но я объясню.

Насупившись, Вячеслав недоверчиво на меня смотрел. Хотелось прикрикнуть, но я вспомнила о капустном пироге в его кармане, и медленно выдохнула.

— Можешь не слушать, но до ужина я буду сидеть здесь и читать, — произнесла я ровным голосом и села за отцовский письменный стол.

Открыла записи, переписанные прадедом. Их я ещё могла разобрать, не вглядываясь мучительно в каждое слово.

Вновь напоказ сунув руки в карманы, Вячеслав отошёл к окну и повернулся ко мне спиной.

«Дар рода нашего — не меч и не щит, но суть его ближе к щиту, нежели к мечу. Вяземские не разрушают и не подчиняют. Мы усиливаем то, что есть. Всё, к чему прикоснёмся, возрастает многократно. В том наше благословение и наше проклятие, ибо усилить можно и доброе, и дурное...»

Я читала вслух, не оборачиваясь на Вячеслава.

«...Однако же при должном усердии Вяземский способен обратить дар и внутрь себя. Ежели научиться выталкивать силу не в другого человека, а вовне, кругом себя, создаётся невидимая стена, кою я именую Покровом. Покров сей отражает чужую магию, ибо усиливает её настолько, что она обращается на самого нападающего. Сие требует многих месяцев чаяний и совершенной сосредоточенности духа. Но тот, кто овладеет Покровом, становится неуязвим для любого магического удара, каким бы сильным ни был противник...»

За спиной что-то шаркнуло.

«...Дед мой, князь Иван Вяземский, коему я обязан сим знанием, сказывал, что в молодости своей останавливал Покровом боевые заклятья трёх магов разом и при том не получил ни единой царапины. Противники же его полегли от собственных чар, отражённых и усиленных стократ...»

Ещё один шаг.

«...Первое упражнение для овладения Покровом таково. Сядь в тишине и закрой глаза. Представь, что дар твой — тёплый воздух, разлитый внутри тебя. А затем вообрази, что выдыхаешь этот воздух, и он окутывает тебя со всех сторон, подобно невидимому плащу...»

Вячеслав уже стоял рядом. И слушал, привалившись плечом к моему креслу.

Мы читали до ужина, а стоило закончить, как он забросал меня вопросами: «А это чего такое — Покров?», «А стократ — это сколько?», «А ежели я кого-нибудь нечаянно усилю, он чего, помрёт?»...

***

Утром после завтрака я вновь отправилась к воротам, чтобы навестить охрану. Рядом с ними дежурили двое незнакомых молодых мужчин. Они сказали, что ночь прошла спокойно, а слуги их покормили. Я поблагодарила и уже собиралась возвращаться, когда из-за поворота аллеи донёсся скрип полозьев. Сани остановились, и из них поднялся Ланской.

Всеволод Кириллович коротко переговорил с охранниками, потом повернулся ко мне.

— Здравствуйте, Александра Николаевна. Прошу прощения, вчера не смог к вам вырваться.

— Конечно, Всеволод Кириллович, у вас служба. Я понимаю.

Ланской бросил на меня странный взгляд.

— Сегодня я прибыл с новостями.

— В таком случае прошу в дом.

Мы пошли по дорожке к крыльцу. На полпути Ланской вдруг придержал меня за локоть и почти сразу же отпустил. Я удивлённо на него покосилась. Да, подмёрзшая дорожка скользила под ногами, но я ходила по ней каждое утро и прекрасно знала, как обойти лёд.

Впрочем, Ланской, кажется, сделал это не задумываясь и уже шёл дальше, держась чуть впереди.

В прихожей Степан Андреевич принял у него шинель. Я велела подать чай в кабинет и только здесь, в тёплом свете прихожей, рассмотрела Всеволода Кирилловича как следует.

Выглядел он скверно. Внешне всё было безупречно: мундир застёгнут, сапоги начищены, выбрит гладко. Но лицо было серым, осунувшимся, с тенями под глазами. Скулы обозначились резче, морщина между бровей стала глубже. И глаза — обычно спокойные, чуть ироничные — смотрели жёстко, без тени привычной насмешливости.

Мы прошли в кабинет, и я закрыла дверь.

— Присядьте, Всеволод Кириллович, — сказала. — Вы на ногах с вечера?

— С утра. Вчерашнего дня, — ответил он и как-то тяжело опустился в кресло. — Александра Николаевна, я должен вам кое-что сообщить. Позавчера в ночь в тюрьме Присутствия убиты оба задержанных. Те, что напали на вас в конторе господина Руднева.

— В тюрьме Присутствия? — глупо переспросила я.

— Да. Вчера утром им должны были снять ментальные блоки и приступить к допросу. Но не успели. Кто-то добрался до них раньше.

— Кто-то? — повторила я иронично.

Всеволод Кириллович моей иронии не оценил. В его взгляде я увидела холодную ярость. Контролируемую и потому особенно жуткую.

— Накануне мне не удалось к вам приехать, потому что я был у князя Юсупова. Его светлость решил взять ваше дело под особый контроль, — он сдержанно кашлянул. — Александра Николаевна, здесь нам трудно обеспечить вам охрану. Были выделены средства для вашего переезда в особняк в Петрограде. Я уполномочен оказать вам всяческое содействие. Будет лучше, если выдвинемся до вечера.

Я сидела и смотрела на Ланского, и мысли мои неслись вскачь, обгоняя одна другую.

Но была одна, за которую я постоянно цеплялась.

Председатель Родового собрания лично озаботился безопасностью обедневшей княжны из угасшего рода. Выделил средства. Отправил старшего дознавателя с приказом перевезти меня в город.

Почему?

Ответ был только один.

Он знал.

А узнать об этом он мог только от одного человека. Человека, которому я напрасно доверилась.

Холод прошёл по спине. Я облизала пересохшие губы и спросила, не узнавая собственный голос.

— Всеволод Кириллович... стало быть, вы рассказали князю Юсупову о пробуждении моей магии?..