Глава 11

— Его светлость догадался сам, — не стал отнекиваться Ланской.

— А вы помогли ему.

Особист.

Ланской молчал. Не оправдывался, не объяснял. Смотрел на меня прямо, без тени вины. Он знал, что сделал, и считал, что поступил правильно.

Что-то во мне замёрзло, заледенело, и за долю секунды всё внутри покрылось тонкой корочкой льда.

— Александра Николаевна, — произнёс Ланской, и я услышала, как изменился его тон.

Он заметил. Конечно, заметил: он дознаватель, он читает людей, это его ремесло.

— Я не нарушил клятву. Ни единым словом не упомянул ваш дар. Князь Юсупов...

— Я вам верю, — перебила я его с вежливой улыбкой. — Вы не нарушили клятву. Вы просто помогли князю Юсупову додумать остальное. Это совсем другое дело, Всеволод Кириллович. Совсем другое.

Ланской замолчал, будто отрезало. Что-то проступило в его лице, но оправдываться он не спешил.

Вот и прекрасно.

— Благодарю вас за заботу и за новости, — произнесла я и встала. — Я отдам распоряжения о сборах. Вы говорите, нужно выдвинуться до вечера?

— Александра Николаевна... — Ланской поднялся следом за мной, скрипнув стулом.

— Тогда до вечера, Всеволод Кириллович. Мы поспешим.

Я вышла из кабинета и пошла по коридору, считая шаги. На двенадцатом остановилась и прижалась лбом к холодной стене. Внутри всё свернулось в тугой горячий узел. Я крепко прижала локоть к животу и согнулась, пережидая.

Доверилась.

Дура.

Рассказала о Черкасовых, впустила в свою жизнь. Даже размышляла в какой-то миг, что однажды смогу поведать ему и о том, как очнулась в прошлом...

Узел в животе затянулся туже, и я стиснула зубы, чтобы не застонать. Не от боли, нет. От злости на себя. На двадцатипятилетнюю дуру, которая ничему не научилась за две жизни.

Когда дышать стало легче, я выпрямилась, одёрнула платье и пошла искать Степана Андреевича. Времени на сборы было немного, придётся взять лишь самое необходимое.

Дворецкий выслушал меня и удивился спешке, но вопросов не задавал.

— Три часа, Степан Андреевич, — сказала я. — Берём только нужное. Постельное бельё, посуду на шесть персон, запас провизии на первые дни. Зимнюю одежду. Из мебели — ничего, обойдёмся тем, что осталось в городском доме.

— Слушаюсь. А книги, Александра Николаевна? Из кабинета?

— Их я соберу сама.

Он кивнул и исчез, и уже через минуту из людской донёсся его уверенный голос.

Поговорив с дворецким, я разыскала матушку. По суете среди прислуги и хлопанью дверей она догадалась, что что-то произошло. Она выслушала меня и покачала головой.

— Это безумие, Александра. Я не намерена срываться среди бела дня, как беглянка...

— Мама — перебила я, — дело касается безопасности нашей семьи. Распоряжение отдано на самом высоком уровне.

— Какой ещё уровень? Что за вздор?

В дверях гостиной появился Ланской. Я не оборачивалась, но поняла это по тому, как матушка осеклась.

— Ирэн Дмитриевна, — произнёс он с коротким поклоном. — Прошу простить за беспокойство. Переезд осуществляется по распоряжению председателя Родового собрания, Его светлости князя Юсупова. Дело государственной важности.

Слова Ланского оказались поистине волшебными и повлияли на маму должным образом. Она подобралась и выпрямилась горделиво.

— Конечно, — сказала она и улыбнулась. — Конечно, Всеволод...

— ... Кириллович, — подсказала я.

— Конечно, Всеволод Кириллович, мы всё понимаем. Вяземские всегда ставили государственную важность превыше всего. А теперь прошу меня извинить, я должна проследить за сборами.

И она вышла из гостиной, оставив нас наедине. Впрочем, двери были широко распахнуты.

— Князь Юсупов вам не враг, — негромко, убеждённо произнёс Ланской. — Он хочет помочь. Ваш дар в чужих руках — угроза, которую невозможно переоценить. Вы понимаете?

О, я понимала. Лучше, чем он думал. Лучше, чем кто-либо в Империи, потому что я видела это в собственной жизни. Когда Глебу с помощью ритуала удалось пробудить дар в Вячеславе, он стал неудержим. Он пошёл по головам и начал — что удивило меня даже в прошлом — с собственной семьи.

А затем...

А затем своей необузданной силой он начал выжигать разум тех, кто стоял у него на пути.

От воспоминаний меня пробрала мелкая, противная дрожь. Она зародилась в пальцах и прошла по рукам и плечам, всему телу. Я стиснула зубы, но дрожь не унималась.

— Я прошу прощения, — вдруг произнёс Ланской. — Я не хотел вас пугать.

Смешок уже почти сорвался с моих губ, когда я крепко стиснула их и удержала неуместное веселье. Он всё равно не поймёт,чегоя испугалась.

— Вам обеспечат надлежащую охрану, — говорил тем временем Всеволод Кириллович. — Вам нечего бояться.

Я смотрела на него, а видела перед собой безумное, искажённое гневом лица Глеба.

— Конечно, — кивнула я, с трудом склонив деревянную шею. — Если позволите, я вернусь к сборам.

Ланской посторонился нехотя и выглядел он так, словно хотел что-то добавить, но не решился. Осёк себя в последний миг.

В доме стояла страшная суета. Степан Андреевич руководил погрузкой, из кухни тащили корзины с провизией, завёрнутые в холщовые полотенца. Ефим выносил сундуки на крыльцо и складывал у ступеней, дожидаясь саней.

Вячеслав поначалу путался под ногами, но быстро нашёл себе место. Прибился к Ефиму и таскал узлы. В какой-то момент я увидела из окна, как он волочит по обледеневшим ступеням корзину вдвое тяжелее себя. Побагровел, упёрся, едва не упал, но дотащил. Поставил у саней и утёр нос рукавом с выражением мрачного торжества.

Помогать укладывать вещи в сани пришли и двое охранников, что стояли у ворот. К ним присоединился Ланской. К прибывшему с ним обозу прибавился ещё один экипаж, и всего получилось трое больших саней для вещей и слуг, и одни лёгкие — для нас.

Заговорить со мной он больше не пытался, но я чувствовала его взгляд, когда выходила на крыльцо отдать распоряжение Степану Андреевичу. Когда помогала вынести короб с цветами матушки. Когда стояла, кутаясь в шаль, и считала сундуки.

Мы управились до вечера, как он и просил. Дом прибрать не успели, как и накрыть мебель чехлами. Внутри царил ужасный беспорядок, и я пометила мысленно, что слугам необходимо будет вернуться и всё прибрать.

В последние минуты перед погрузкой мама вышла на крыльцо, кутаясь в тёплую пушистую шубу.

— Лёня ещё не вернулся, — вздохнула она, поправляя мех у лица.

— Я оставила дяде записку. Найдёт нас в городе.

— И цветы завянут…

Здесь я уже не нашлась с ответом. Вздохнув, мама прошла и села в сани, приняв руку Ланского. Я шагнула за ней, но Всеволод Кириллович преградил мне путь.

— Александра Николаевна, вы с Вячеславом поедете со мной, — произнёс он. — В других санях.

— Это ещё зачем? — матушка обернулась.

— Для безопасности, Ирэн Дмитриевна. Вас будет сопровождать мой человек.

— Но это неприлично! — заметила она. — Моя дочь — незамужняя девица, она не может ездить вместе с женатым мужчиной!

— Я холост, Ваше сиятельство.

— Тем хуже, — убеждённо кивнула мама.

— Я буду не одна, Вячеслав за мной присмотрит, — я обернулась и положила руку ему на плечо, притянув к себе.

Запоздало осознала, что он не вздрогнул от резкого прикосновения и не втянул голову в плечи. Наоборот, выпрямился и важно кивнул.

— Не знаю... — в голосе мамы отчётливо звучало сомнение.

Но оно уже ни на что не влияло, и пока Вячеслав забирался в сани, я шагнула к Ланскому.

— Вы думаете, нам угрожает опасность? Во время пути?

Он наклонился ко мне и ответил тихо, чтобы матушка не слышала.

— Думаю, что ваши недоброжелатели подняли ставки, убив двух злоумышленников в самой охраняемой тюрьме Присутствия.

Я молча кивнула, соглашаясь. Мама осталась в первых санях с одним из охранников, второй устроился вместе со слугами, а мы с Вячеславом — напротив Ланского.

Обоз тронулся.

Вячеслав прилип к краю саней и смотрел, как усадьба остаётся позади. Ворота, аллея, заснеженный сад, тёмные окна.

— Спасибо, что помог с вещами, — тихо сказала я ему.

У него покраснели даже уши.

— Да я так... — ответил шёпотом, косясь на Ланского. — Маленько...

Сани скрипели по укатанному снегу. По обеим сторонам дороги стоял заваленный сугробами до нижних ветвей лес. Холодное декабрьское солнце уже садилось, и его густой, багряный свет ложился на стволы берёз косыми полосами, отчего белая кора казалась розовой. Ели стояли тёмные, тяжёлые от снега, и между ними уже копились синие сумерки, хотя на макушках ещё догорал закат.

Красиво. Завораживающе красиво. И немного страшно.

В Петроград мы въехали уже в сумерках. Вдоль набережной горели фонари, и в их свете было видно, что реки сковал первый хрупкий лёд. После тишины заснеженного леса на нас разом обрушилось множество звуков: грохот экипажей, скрип трамваев и конок, окрики извозчиков.

Наш городской дом располагался на набережной Фонтанки. Двухэтажный и каменный, в окружении модных доходных домов в пять этажей с электрическим освещением, он казался особенно нелепым и обнищавшим. Парадная дверь уже была распахнута, из окон первого этажа пробивался тёплый свет. Обоз со слугами пришёл чуть раньше, и они не теряли времени. На крыльце, очищенном от наледи, стоял дворецкий и ждал нас с фонарём в руке.

— Две печи растопили, Александра Николаевна, — доложил он, едва я вышла из саней. — Третья дымит, Ефим чистит заслонку. Кухня работает, чай будет через четверть часа.

Внутри пахло дымом, сыростью и — совсем немного — теплом. Прислуга успела снять чехлы с мебели в прихожей и гостиной, протереть зеркало и зажечь свечи. Дом всё ещё ощущался нежилым, а от стен тянуло холодом.

— Господи боже, — выдохнула матушка, оглядывая прихожую.

Дом был невелик: восемь комнат на двух этажах, не считая людской и кухни в подвале. Гостиная, столовая, кабинет располагались внизу. Три спальни и бывшая детская — наверху. Для нас с мамой, Вячеславом и прислугой — тесновато, но довольно.

Вячеслав обследовал дом сверху донизу за десять минут. Вернулся раскрасневшийся.

— Тут мыши, — сообщил деловито. — В кладовке.

— Значит, завтра заведём кошку.

— Правда?!

— Ну, конено. Если хочешь, выберешь сам.

Вячеслав просиял.

— У нас была одна, в приюте. На кухне жила, — сказал он немного смущённо.

В дверях появился Всеволод Кириллович.

— У чёрного хода поставлю своего человека. И у парадного тоже. Они будут меняться каждые двенадцать часов.

Он окинул взглядом прихожую, задержался на свечах и керосиновой лампе, которую успели раздобыть где-то в недрах кухни.

— Дом не подключён к электричеству, верно?

— Нет, — ответила я коротко.

— На Фонтанке электрические линии проложены уже несколько лет. Подключение не составит труда. Я распоряжусь, чтобы завтра прислали мастеров. Проведут свет хотя бы в прихожую, на лестницу и к чёрному ходу. И фонарь во дворе. Для охраны это необходимо.

Подключить электричество мы позволить себе не могли, но теперь оно будет оплачено из средств Присутствия. Звучало разумно и совершенно правильно. И означало, что с каждым днём я всё глубже увязаю в долгах — не денежных, а тех, что хуже денежных. Благодарность. Зависимость.

Впрочем, отказываться от света из гордости было бы глупо. А глупости я себе больше позволить не могла.

— Хорошо, — сказала я. — Благодарю за хлопоты.

— И ещё. Затем придут мастера провести телефонный аппарат.

— Телефонный аппарат? — я не сдержала удивления.

— Если что-то случится, телефонный звонок дойдёт до дежурного в Присутствии быстрее всего. Аппарат поставят здесь, в прихожей.

Электричество. Телефонный аппарат. Охрана у двух входов. Всё за казённый счёт, всё по распоряжению князя Юсупова. Каждая услуга — нить, которой меня привязывают.

А всё вместе — паутина.

Но выбора у меня не было. Пока.

— Телефонный аппарат! — воскликнул Вячеслав. — Настоящий? С трубкой? Я у Лебедева в кабинете видал, только трогать не давали!

— Настоящий, — подтвердил Всеволод Кириллович.

— Мать честная, — выдохнул мальчишка и тут же осёкся, покосившись на меня.

Я сделала вид, что не заметила. Уголок рта Ланского едва заметно дёрнулся.

— Александра Николаевна, я понимаю, что вы не выходите в свет, поскольку носите траур, но князь Юсупов попросил меня передать вам приглашение от него. На обед в узком кругу.

— Насколько узком?

Мне показалось, он замялся.

— Из приглашённых гостей — только я и вы.

Вот как.

— И когда Его светлость желает меня видеть?

— Как можно скорее. Если вам удобно, то завтра.